Последний закон Ньютона

Ну, думаю, гад! Думаю, я на каких площадках работал! Я, может, бы в Ла Скале выступал, если бы умел петь!… Я говорю, Зусман, я хоть раз отказался работать, даже в шахтной клети! Я тебе в трюме работал, на соснах работал, у охотников, в море – там ведь души христианские, хоть и пьющие. А что я тут буду рассказывать в Красном чуме, какой юмор? У них юмор, когда Рома на скрипке Генделя чешет, они смеются, как он быстро по струне водит, а никак не перепилит… Зусман уперся, говорит, не буду «палки» ставить, ты сачок! А арифметика простая: одна «палка» в рапортичке – один концерт, возле кассы посчитаемся! Короче, приезжаем в Красный чум.

Это как бы смесь клуба с красным уголком. Чум большой; висит портрет Брежнева, знамя хоть и наше, но с вышивкой и нашитыми хвостами. Метровый бубен. Рядом японский двухкассетник, такой в Москве в комиссионке полторы тысячи стоит, и то не купишь; в центре костер горит. Человек десять сидят: две женщины, одна кормящая. Старик с трубкой, на руке – вот такие часы! Как я потом узнал, он зав Красным чумом и заодно шаман. Сидят, моргают, закопченные такие. Но, может, и не моргают. Глаза-то, как петли под пуговицы. Дошла моя очередь. Смотрю на эту музыку, думаю, ну, что им рассказывать, «Мойдодыра», что ли?! Стою молчу, они сидят молчат. Пауза затягивается. Мне Зусман сбоку кулак кажет. Тут я ни с того ни сего говорю: сейчас, говорю, я вам прочту стихи. Молчат. Мне деваться некуда, начинаю «Ветер с дождем…» – молчат. Начинаю сам номер – молчат. Только главный старик на меня смотрит, как олень на радиоточку, только курящий. Когда я дочел до места, где «я ее люблю», он вынул трубку, говорит мне, стой, однако. Стою, думаю, ну Зусман, понял, однако! Этот старик, говорит, давай, однако, сперва. Сначала, значит. А мне уже все равно, даю сперва. Он снова говорит, стой! Я стою. Он говорит, не скоро говори, однако. Я начинаю не скоро. Смотрю, он остальным не то что переводит, а вроде толкует про что. Эти ожили, головами качают, вздыхают; смотрю, женщина глаза, или что там у нее, вытирает. Закончил, молчат. Я говорю, конец, однако! Загорготали, захлопали не хуже, чем Бухееву. Короче, все замечательно! Когда уезжали, этот шаман вышел с бубном, говорит мне: ты ее, однако, больше не пускай. Я говорю, кого? Которая всю вашу еду съел; ты хороший, она плохой – с голоду сдохнешь, однако. А жену люби, и дети тебя дома ждут, ты понял? Тут он потарахтел бубном, попрыгал, чего-то порычал мне в лицо. Говорит, это тебе поможет.