Элирм

Присмотревшись получше, я обнаружил следы пожара, раскуроченные баллоны с надписью «H2» и целые секции горелого пластика, облепленные какой-то белесой пульсирующей плесенью.

А еще тут были камеры. Десятки и сотни депривационных камер. Они валялись повсюду и выглядели так, будто бы их сперва собрали в кучу, а затем нечаянно рассыпали. Некоторые лежали на боку. Другие и вовсе были перевернуты. А третьи выглядели деформированными настолько, что не возникало никаких сомнений: если кто-то и находился внутри, то тот уже явно был не жилец.

Чуть позади одна из труб, видимо, сорвавшись с потолка, пробила камеру навылет. Сквозь трещину в полу я видел её острый конец, побуревший от спекшейся крови.

– Да уж. Кому-то явно не повезло… – думал, буду блевать, но нет. Оставим это более впечатлительным.

Желудок меня не беспокоил, а вот испугался я знатно. Сердце колотится, а немой вопрос терзает ум: «Что за хрень тут происходит?».

Опускаю голову вниз и обращаю внимание на руки. Небесно-голубое свечение сменилось на черное, с красными всполохами.

Вот он. Цвет страха и опасности.

Подобрав колени, я осторожно встал и выбрался наружу. Решетка под ногами жалобно застонала, являя собой классическую жертву коррозии. Некогда гладкий и прочный металл теперь стал матовым, шершавым, крошился и осыпался рыжеющей пылью. Это сколько же лет прошло? Или всему виною агрессивная атмосфера, что чуть меня не убила?

Выпрямившись в полный рост, я поежился. Холодно. По ощущениям градусов шестнадцать, а из одежды на мне лишь трусы.

Надо бы достать себе что-нибудь теплое, иначе к ночи я гарантированно околею. Кстати, который сейчас час? Я перевел взгляд в правый нижний угол в поисках соответствующей иконки. Время: семнадцать часов тридцать пять минут. Дата: пятнадцатое мая две тысячи шестьсот одиннадцатого года…

– Опа, – я обомлел. – Какая прелесть. Мой бета-тест затянулся на аж целых пятьсот семьдесят два года…

Минута уходит на осознание, и сердце вдруг сдавливает болью.

Подождите! Это что получается? Мои бабушка с дедушкой, родители, друзья… все давно умерли? И мне даже не дали возможности увидеться с ними? Не говоря уже о том, чтобы обнять и проститься?

– Вот дерьмо…

Тоска и сильное чувство потери в одночасье проникают в душу. По какой-то неведомой экзистенциальной причине, но я чётко понимал одно: моих родственников больше нет. Никого из них. И я остался один. Совсем один в чужом незнакомом мире.