Земля незнаемая. Сборник

Любить тебя буду, золотом обвешаю, мясо каждый день кушать станешь, любимой женой тебя сделаю!

Та сердито сплюнула:

– Тьфу ты, нечисть, басурменин треклятый!

Подхватила ведра, но не ушла, встала в сторонке – разбирало любопытство.

Вылезшие из избенок мужики задумчиво смотрели на всадников, тихонько переговаривались.

Один из них могучий, кряжистый с лицом словно дубовое корье, прищурил остренькие глазки:

– А знатная у кипчака сабля – вся в серебре. Да и кони на загляденье, вот бы продуванить. Филипп, ты сходил бы за рогатинами.

Филипп, здоровенный нескладный дылда, с красной, словно обваренной рожей и торчащими из-под пояркового колпака патлами, просипел:

– Сходить недолго, да ведь они ждать не станут – перебьют как куропаток.

– Ништо, мороз здоровый, тетивы мигом полопаются.

– Эх ты, темнота. Сразу видно – пришлый. Они их в бараньем сале вываривают, никакой мороз не страшен. Да и у князя нашего семь пятков на неделе, да все разные. То воюет с ними, то братается. Намедни опять двух половчанок в наложницы привез.

Тронь этих, завтра шкуру с тебя спустят. Давно ли Рюрик Киевский у Долобска нашему княженьке сала за шкуру залил, едва со своим дружком поганым Кончаком ноги унес.

Маленький мужичонка, утерев нос рукавом, проговорил с опаской:

– Вы бы, братья, того… Поосторожней. Дойдут до тиуна такие речи…

Филипп пренебрежительно глянул на него:

– Кроме тебя и донести некому. И прозвище у тебя верное “Болтай ногами”, так и смотришь как бы сбегать да нашептать на кого.

Гляди, загнем салазки, света белого не взвидишь.

Половцы, заподозрив неладное, тронули коней. Молодой вытянул плетью деревенского дурачка Агашку, торчавшего посреди дороги, обернулся, крикнул:

– Травка подрастет – приеду за тобой, девка. Жди!

Захохотав, гикнул и троица мгновенно исчезла в сполохах бешеной поземки.

Тогда въступи Игорь князь въ злат стремень

И поеха по чистому полю

Солнце ему тьмою путь заступаше;

Нощь стонуще ему грозою птичь убуди,

Свист зверинъ вста…

Дубрава тонула в предрассветном сумраке.

В верхушках деревьев осторожно пролетел ветерок, залопотали листья. Угасающие угли костра спрятались под пушистым пеплом, остро потянуло смолистым дымком. Высоко в ветвях неожиданно громко застонала горлинка. Часовой, опираясь на копье, охваченный тяжкой дремой, вздрогнул испуганно, поспешно протер глаза. На покатом лугу паслись стреноженные кони, коноводы, негромко переговариваясь, грелись кипяточком.