Сатана

Засыпал не только от удовольствия, но и от душевного спокойствия. После «человеческого отношения» юной дочери мужчину уже не тянуло к матери Евы. Он даже после посещения туалета не поворачивал голову в сторону бани, в которой уже довольно продолжительное время проживала Елизавета, хозяйка и владелица полусгнивших бани и избы.

У Генриха Петровича чуть челюсть не отпала, когда однажды лежа в постели, Ева сказала своему «возлюбленному» о том, что она не против в субботний день натопить ему баньку. Такого предложения раньше от девушки Кох никогда не слышал.

Баню всегда топила Елизавета. Ева назначила и час совместной помывки, около четырех часов после обеда. О том, что в эту субботу баню будет топить Ева сама, дочь матери ничего не сказала. Елизавета пришла домой где-то около часа дня, на обед. Увидев то, что Ева топит баню, женщина зашла в избушку. Быстро покушав хлеб с молоком, старшая Кротиха опять пошла на ферму. Отчим пришел с работы на час раньше, чем обычно. Мужчине было невтерпеж, ожидая первую помывку в своей жизни с такой молодой и красивой девушкой. В бане дрова только что прогорели и давали в печи самый горячий жар. Генрих Петрович был уже «на рогах». Обнимая Еву, он картавя языком, объяснял девушке причину очередного запоя. «Добавить» к уже выпитому Генриху Петровичу предложила сама Ева. Она лично достала бутылку самогонку из шкафа, поставила два стакана на стол и до краев их заполнила самогонкой. Генрих Петрович «тяпнул» один стакан, потом второй. Ева до своего стакана даже рукой не прикоснулась. Навеселе заходил рыжий Кох в баньку, натопленную молодой Кротихой. Из избушки в баню он шел в чем мать родила, что-то мурлыкая себе под нос. За ним неспеша шла и та, также нагая, которую мужчина насиловал каждую ночь…

Где-то около двух ночи Еву разбудила мать. Даже в темноте дочери лицо матери показалось умиротворенным, несколько моложе. Да и голос матери был уже не тот, что раньше. В нем проскальзывали нотки не то уверенности, не то спокойствия. Елизавета наклонилась к дочери, и крепко поцеловав ее в губы, тихо прошептала: «Спасибо тебе, моя родная…».

Дальше женщина не могла что-либо говорить. Она от чего-то задыхалась. Елизавета, как и раньше она это делала, присела на стул напротив дочери и навзрыд заплакала. Плач длился недолго, минут пять, не более. Однако этот плач был не такой, как раньше при жизни Генриха Петровича, который издевался над старой Кротихой не только в жизни, но и в постели. Мужчина был великий фантазер в этой области.