Швабра и Веник, или Блюз в двенадцать тактов

Я оставил сумку в прихожей, разулся, и мы прошли на кухню. Ксаныч достал из холодильника бутылку «Столичной», банку соленых огурцов, открыл банку с килькой, нарезал сыр и колбасу. Пока он накрывал на стол, я оглядывал кухню. Ничего не изменилось за восемь лет – те же выцветшие зеленоватые обои в цветочек, кое-где начинавшие пузыриться, старый кухонный гарнитур из ДВП, покрытой шпоном под светлое дерево, эмалированная мойка со ржавыми потеками. Правда, клеенка на столе была свежая, видно недавно купленная.

Ксаныч налил по полной стопке.

– Ну, с возвращением, Веня, – сказал он, поднимая стопку. – Очень рад, что ты живой. Ведь тебя уже все похоронили, ёксель-моксель…

Мы чокнулись и выпили. Ксаныч налил еще по полной. Я ждал, и сердце мое сжималось. Ксаныч достал из кармана пиджака пачку «Примы», а я вытащил свои сигареты и предложил ему.

– Не, с фильтром не могу курить, – сказал Ксаныч. – Вот рабоче-крестьянские – другое дело…

Мы закурили, он быстро взглянул на меня и опустил взгляд.

– Веня, – наконец, сказал он. – А бабули твоей нет. Через неделю, как получили извещение, что ты пропал без вести… скоропостижно… Я и хоронил Лену Алексеевну.

Он поднялся и вышел, а я остался сидеть, чувствуя, как растет холодный ком в груди, пока не задрожали губы – пришлось прижать их ладонью. Когда Ксаныч вернулся, я уже вытер слезы.

– Где похоронили?

– На Северном кладбище, рядом с твоей мамой… Давай-ка выпьем за упокой ее души…

Мы выпили не чокаясь.

– Надо бы съездить на могилки, проведать, – сказал я.

– Съездим-съездим, вот в ближайшее воскресенье и съездим, – сказал Ксаныч.

– А что с квартирой? Почему там какие-то люди?

– Она стояла пустая. А через два года, как ты пропал, городские власти через суд признали тебя, понимаешь, умершим. И квартиру передали семье очередника, он уже ее приватизировал.

– Как же так? Я вот он, живой…

– Порядки такие, ёксель-моксель. И вообще… при капитализме, Веня, теперь живем.

– Долго рассказывать, Николай Ксаныч. В плен попал в самом конце войны, оказался в Пакистане, потом удалось бежать. Перебрался в Германию, там жил вот до этого лета, пока не удалось вернуться.

– Что у тебя с лицом, Веня?

– Мина взорвалась рядом, глаза обожгло… яркий свет теперь не переношу.

– Шрамы эти, они от осколков?

– Осколком повредило нерв, теперь пол-лица парализовано.