Пещера Титичных гор

– Будь ты проклят! Накликаешь!

После проклятия надолго притихли казаки у костра.

Ужин затеяли, когда сгустились сумерки. Над речкой туман зародился, и его полотном берега застелило. Прохлада выжимала росу из травы. Все вокруг цепенело от задумчивости и тишины. Самому хотелось замереть и слушать…

Огонь в сумерках стал ярче и притягивал взгляд.

Казаки, сунув седла под голову и укрывшись попонами, отошли ко сну.

Для меня представление о времени исказилось – осознавал только, что идет ночь.

Дождусь ли я Пугачева? Увижу ли клад его? Становится тревожно за миссию…

Батюшка-царь самозваный, Петр Федорович Романов, приехал заполночь на телеге с сундуком, возницей и немного выпивший. Подкатил прямо к костру.

– Живы, бродяги… А ну-ка вставайте! Бражничать будем…

На мой взгляд, Пугачев показался человеком вспыльчивым и даже отчаянным. Если его раскачать, будет драться насмерть.

Возница распряг и стреножил коня. Емельян Иванович принес из телеги мешок со снедью и ведерную бутыль самогона – почти полную.

Но почему-то начал ругаться на ожидавших его казаков – мол, темные они и полоротые люди, проигравшие войну Катькиным солдатам.

Выпили, закусили…

– Ладно, полоротые, убегим, схоронимся, отсидимся, потом новую войну зачнем. Должон я себе престол вернуть али нет?

– А где таиться будем, царь-батюшка?

– Так везде – мир большой. Карманы золотом набьем, остальное в пещере спрячем и пойдем гулять по белу свету. Вы-то как хотите – на виселице болтаться или по земле шастать?

– Всю жизнь бродяжить?

– Может и всю, раз такая она вышла.

Не пропадем!

И завернул таким матом, что казаки заулыбались – вот это была игра слов!

– К цыганам можно пристать, – сказал певун. – Про них всякое говорят, но я точно знаю – хорошие они люди, совестливые, дурного не делают, живут по справедливости. А какие песни поют…

– Ох, и дураки же вы! – засмеялся захмелевший Пугачев, а потом стал насвистывать какой-то мотив. Вдруг прервался и сказал.

 – А может, на богомолье пойдем?

– Охотиться будут за тобой, царь-батюшка, Катькины шпиёны, – посетовал певун.

– За награду объявленную и свои польстятся, – горестно сказал возница Пугачева, досель молчавший.

– Кто бы им отдал? – горделиво начал ругливый и тут же смял разговор.

Емельян Иванович, печально глядя в костер, качал головой.

– Попы народу говорят, что за каждую убитую змею прощается сорок грехов. И объявили меня гадюкой.