Путь кочевника

За поворотом Кан спугнул большую, угрюмую птицу. Он мог бы подобраться к ней, если бы не повозка, которую всегда приходилось тянуть за собой. Тогда Кан сделал то, на что ни один странник в здравом уме не отважился бы. Он стянул сначала одну лямку, затем другую. (Мозолистые уплотнения на плечах от постоянного ношения лямок приятно заныли.) Осторожно положил их у ноши, и покрался туда, где сидела птица. Кан держал в руках лук, но цель была слишком далекой, казалась недосягаемой, а он так боялся спугнуть ее грохотом колес или случайным скрипом поклажи.

Кан даже забыл о голоде. Его желудок лишь изредка сводило судорогой, но Кан отмахивался от нее.

Он преодолел не больше пяти шагов, когда нечто невидимое дернуло его за пояс. Кан остановился, ощутил странную пустоту внутри. Ему вдруг почудилось, что за спиной кто-то есть, кто-то огромный и страшный. Он следит за ним, злобно скалясь, заносит когтистую лапу, целит в затылок…

Кан обернулся.

На лбу выступила испарина. Перед ним одиноко стояла повозка с жалкими пожитками еще молодого странника.

Она магнитом тянула назад.

В глазах потемнело, стало тяжело дышать. Кан почувствовал, как руки ходят ходуном, а ноги превратились в мягкую глину. Он бросил короткий, жалобный взгляд на птицу вдалеке, и кинулся бегом к своей повозке.

С того дня Кан не снимал лямок, даже когда спал. Хотя бывали и исключения.

Тонкий свист и щелчок спугнули стайку птиц. Они взмыли над деревьями, немного покружили и вернулись на место. Кан неторопливо встал, хотя внутри все кипело от нетерпения, и отправился проверять силки.

Там его ждала упитанная куропатка.

Стены лабиринта скоро снова сошлись, сузив дорогу до двадцати шагов. Кан старался нагнать потерянное на охоте и разделке птицы время. Тушка куропатки уже несколько часов мариновалась в соляном растворе, бултыхаясь в глиняном горшке в передней части ноши.

Как и всегда, Кан уставился себе под ноги. Его взгляд был пустым, отрешенным. Однако нечто необычное заставило его вздрогнуть, прийти в себя.

Это был отдаленный стон, принесенный порывом ветра. Стонал человек. Кан знал это наверняка.

Он уже месяц не встречал ни одной живой души. Пока он шел в тишине и одиночестве, Кан как-бы и сам переставал быть человеком, сливался с лабиринтом, становился им. Он – словно камешек, нагретый на солнце, перекатывался с места на место, не переставая быть частью дороги. Поначалу Кану нравилось это ощущение, но со временем оно стало угнетать.