Инанта Грёза. Путник

Ноги в сырых туфлях зазябли – хорошо! Плащ отяжелел от мороси и не задерживал колкий гриппозный холод – так и надо! Мимо больших, бледных, в сыпи налипших листьев скамей, по всхлипывающей под ногами снего-грязи – разумному, жидкому, хищному, существу. Небо напитывалось дождистыми сумерками, равнодушно свисало в вершин гиблых тополей, обещая всемирную потопную нелюбовь – и ладно! Никого прежде. Никого потом. Никого внутри. Никого снаружи Пу-усть!..

Да полно! Вовек не отдернуть

Меж нас занавеску стекла.

И быть мне такой, как была,

В нелепицах белого с чёрным.

И мерить чужие долги…

Прости! Мы, ведь, сестры с тобою.

Пред зеркалом – льдиной любови —

Хоть взглядом своим не солги!

Скажи мне, уверь меня в том, что

Я – отблеск светла твоего.

Но луч наш всё тоньше и тоньше.

Вздох, миг – и не будет его.

Без выспренних слёз укоризны

Смириться, принять мне суметь,

Что жизнь моя – менее жизни.

И чуточку больше, чем смерть.

Снаружи, как выяснилось, кое-кто всё-таки имелся. Она споткнулась взглядом о два зрачка меж брусьями скамеечной спинки, растерянно умолкла, не придумав, как поступить: испугаться до конца, до малодушного, но благоразумного поворота назад («Конечно, а что у него на уме? С хорошими намерениями не прячутся за скамейкой.»), окатить презрением подсмотрщика, прикинуться ничего не заметившей и спокойно пройти мимо. («Странно, как очутился он здесь, этот тип, аллея ведь была пуста»).

– О, оказывается, у меня и зрители есть, – изо всех сил твёрдым и даже чуть-чуть смелым голосом сказала она. – Очень приятно. Но что-то не слышу аплодисментов.

Зрачки настороженно молчали. За брусчатой скамьёй просмотрелась, небольшая невзрослая фигура.

– Может, всё же предъявитесь, загадочный ценитель поэзии? – храбрея от неответа и невеликости притаившегося, напирала она. – Может, вам автограф дать? На моём собрании сочинений в тридцати томах.

Фигура выпрямилась, из-за скамьи возник мальчишка-подросток. Одет очень прилично, даже с шиком: плотная джинсовая куртка-«варёнка», белый с синей отторочкой шарф поверх ворота – умело, небрежно, в два оборота с провисом. Светлые волосы в изящном бедламе.

«Та-ак. Вот оно какое… Незванненький зритель. Шкет…».

– Прошу прощения, монсеньор, – побольше издёвочки: единственное сколько-нибудь надёжное прикрытие задетому самолюбию.