Выздоровление господина К.

начал писать одновременно серию статей о главных проблемах чудовищности, о том, о чём непринято было высказываться в среде по самым разнородным причинам, что теперь ему, смертельно больному господину К. дозволено ввиду краткости отпущенной бременем праздности. Он торопился проснуться и не спешил отходить ко сну, посвящая всё время электричности запискам. Время солнечности зимой кратко и ненадёжно, потому автор записок перестал рассчитывать на помощь внешнего светила, опираясь исключительно на мощь ватт. Ещё в пути от доктора домой, где ждали его расстроенные родители, К.

записал на обратной стороне рецепта первые слова: «Нож сломается о буханку хлеба…». И далее, чем скорее были его шаги, тем больше кратких и понятных утверждений записывал новоиспечённый автор.

В уюте стола и стула, в роскоши потолка выше чудовищного роста, с готовой едой, господин К. посвящал свой короткий век созиданию. Для финальных вариантов записей он выбрал толстые чистые тетради, оставшиеся от посещения лекций в университете.

Просто тетрадей было так много, что ему не хватило университета исписать их все. Они лежали, ожидая собственных детей господина К., и их университетов, однако, как понятно из заключения врача, тетради теперь следовало употребить по-иному. Страница за страницей покрывались однозначными и важными словами. Без намёков и осуждений, без критики всей предшествовавшей этим записям литературы, К. вёл авторучку слева направо, оставляя колдовство повторяющихся вздрагиваний синей линии. Это было как ЭКГ, что сделал ему врач. Известное врачу-одному значение линии завораживало. Какому малому числу посвящённых была понятна ЭКГ? Она не могла бы сыграть никакой заметной роли, последствия после. В отличие от рукописи, начавшейся незамедлительно по окончании последнего визита к доктору. Синие волны господина К., будут доступны всем, его тетради не для видимости научных процедур. Они лишь первое место, где прочтут эти слова, из многих многих будущих печатных страниц. Разумеется, слава найдёт господина К. после четвёртой фазы болезни, после смерти, после ещё какого-то периода осмысления изложенного потомками чудовищ. Период всё же должен быть короче, чем время разложения бумаги, но после, после того как слова настоятся и придёт читатель. Когда, как записал во второй вечер К.: «Деревья перестанут шататься и утихнет ветер. Спирт отрезвит пьющего. Радуга взойдёт над сугробами. Вращающаяся пластинка заточит иглу…».