Выздоровление господина К.

Заболев и обретя свободу до скорой гибели не быть должным обществу ни труда, ни повинности, господин К. стал отличаться от своей чудовищной сути. Текст ли, диагноз, меняли его руку, образ мысли, позу и распоряжение временем. Меняли так сильно, что ему начало казаться, а через неделю и определённо он стал уверен, что он не чудовище. Это было так мило, что даже смешно. Раскрепощение творчеством достигло высоты, с которой он увидел себя другим существом, только по случаю рождённым среди чудовищ. Слово запустило катушку перемен и всякий день, разный час, минута с авторучкой, выписывала из господина К.

по букве новое существо. Это наблюдение вскоре привело к записи в тетради внизу шестнадцатой страницы: «Среди чудовищ родится человек». Только лишь небольшое зеркало да отражение в ночном окне возвращали К. к факту о его бородавости, клыкастости и чешуйчатости, вводили в парадокс несоответствия с внутренним К-ощущением.

Разговоры с близкими и роднёй у К., впрочем, они-то считали себя близкими и роднёй Й., постепенно прекратились.

Кто-то получил прекрасный повод, оправдывая болезнью изменение поведения, прервать общение или исчезнуть навсегда. Ох уж эта невзаимовыгодная чудовищная дружба. Другие порезавшись об его хладность и запертость, обиделись и не поинтересовались на что променяли их. Третьи, самые стойкие, прочтя начала записей в тетрадях, выслушав сияющие слова переименовавшего себя друга-брата К., пришли к заключению, что час пробил. Наступила фаза безумия, и чтобы не попасть на сдачу похоронных денег, подобные стойкие тоже спешно ретировались. Родители долго не сдавались, но их усердие съели два обстоятельства. Кто-то из сбежавших приятелей оставил газету с заметкой о заразности недуга очень подобного болезни К. И этого хватило бы чтобы отец и мать стали заходить реже, не чаще положенного чудовищам завтрака, обеда и ужина. Да более того. После оставленной газеты они нашли письмо от кого-то называвшей себя невестой господина К. Сам получатель письмо проигнорировал и мать открыла конверт. Чтение обдало её осознанием ещё большей потери, чем адекватное общение с отпрыском. Она, и отец, наконец-то поняли, что ни сына, ни внуков, ни общественного положения за счёт них, ни старости в окружении бра и стаканов воды не случится. Обида, незаслуженное непризнание, украденное будущее, иначе не могли назвать свои чувства родители. Это в добавок к утраченному имени Й., которое на тетрадях было зачёркнуто. Родители перестали удалять избыток времени сыну.