Персона нон грата

– Мегатонную наш конек-горбунок не вытянет, – спокойно ответил Мельников. – Вот единственная причина.

– И, – Бородин повел было рукой, ею не завершил движение, ограниченный теснотой кабины, – не жалко будет всего этого?

Химкомбинат – да и он поддымливал аккуратно, белым дымком – канул за хвостовой балкой, и с высоты в прозрачном утреннем воздухе было видно далеко окрест.

За лобовым остеклением кабины проплывал на диво ухоженный мир. Ухоженными были крестьянские усадьбы под красными черепичными крышами, поля, окаймляющие автостраду, и сама автострада.

Шестиполосная, она живо напоминала необозримую взлетно-посадочную полосу, по которой мчались разномастные, разнофасонные автомобили, готовые вот-вот взлететь в воздух от избыточной своей скорости, и не случайно многие снабжены антикрылом. Мчалась, летела, спешила Европа, посверкивая солнечными зайчиками от блескучих хрома и никеля в облицовке японских, американских и собственного производства автомобилей.

Радуя глаз, оставляло увиденное на душе грусть-печаль.

Ясное дело, счастье не только в этих сверхмощных и шикарных автомобилях, автострадах шестиполосных. Но вот что обидно до жути: чем мы хуже этих нами же битых европейцев? Могли бы жить не хуже. Страна – богатая, народ – талантливый. Так в чем беда?

Беда одна, беда уже нескольких поколений – никак не повезет на командира экипажа. Вот и получается, как в той песенке фронтовых лет: «Мы летим, ковыляя во мгле…»

Но подобные мысли слишком далеко могли завести, как и предшествующий разговор с Мельниковым.

– Экипаж! – чуть напряг Першилин голос, и ларинги теснее обжали горло. – Разговорчики! Соблюдаем дисциплину радиообмена.

Старый прием, известная лазейка: когда не знаешь, что сказать, смело повышай голос. Костя был недоволен собой. Но боевая машина – не трибуна для упражнений в словоблудии.

Першилин отпустил подпружиненную тангенту переговорного устройства. Каков, однако, Бородин! Впрочем, что удивительного? Взрослея, парень приобретает собственное мнение о мире, который столь стремительно меняется.

Ведь и сам Костя смотрел вокруг иными глазами, когда засек белый планер, возвращаясь на аэродром из полета в зону.

И тоже было в зените лето, и небосклон, дочиста отмытый грибным дождем, уже отшумевшим, чуть подсинили первые сумерки. В легком воздухе планер парил диковинной белой птицей, рождая у Кости ощущение праздника.

Праздник длился недолго.