Я пришел взорвать мир

Странно… Внезапный приступ отвращения прошел, и местная атмосера больше не душила. Хотя, если вспомнить запахи палатки, заполненной уставшими грязными людьми…

Нет, горный воздух чист и свеж. Почти, как дома, на Плацене.

А, может, все это – просто горячечный бред, вызванный переутомлением и стрессом? Может, нет никакой Плацены, нет Конгломерата, нет Нейлы…

Нет Нейлы…

Гор тяжело задышал, поднялся на ноги. Медленно, чуть пошатываясь, пошел вдоль периметра, мимо бруствера, за которым сонный часовой прятался от обманчивых горных красот.

– Эй, брат, – тихо сказал часовой. – Ты бы не маячил вот так, посреди лагеря. Неровен час – снимут из «оптики».

– Какая к черту «оптика», – машинально ответил Гор. – Такой туман на перевале…

– Ну-ну, – пожал плечами часовой и сунул в рот сигарету, при этом мельком окинув взглядом пространство за бруствером.

Гор медленно шел мимо палаток и пытался соотнести в сознании две несопоставимые действительности.

Как вышло, что он, оказавшись на этой планете, не потерял навсегда память – так, как это установлено Статутом и его приговором? И как вышло, что он теперь – какая насмешка судьбы! – сам стал одним из тех, кем пугают детей в его родном, непростом и не столь благополучном, но совершенно другом мире?

Он сел на сухую, жесткую, как камень землю, и начал методичную ревизию туманных обрывков памяти…

Вот зачитывают приговор, и он стоит, потрясенный, не в силах сдвинуться с места.

Вот его уводят конвоиры-Мусорщики.

Ведут спокойно, беззлобно – ведь исполнять приговоры для Мусорщика – просто работа. Точнее – призвание, передаваемое из поколения в поколение, точно так же, как Гору передалось в свое время призвание Мима…

Вот его кладут в транспортировочную капсулу и закрывают массивную, как у гроба, крышку.

Все. Осталось только сжать зубы – и тихо посмеяться, представив себе разочарование Трибунала и всех тех, кто желал долгой и мучительной расправы над ним, жалким никчемным Мимом…

Следом – туман, бессмысленные островки воспоминаний, после которых начинается новая, независимая линия памяти.

…Белый потолок, тусклая, неровная краска стен. Неудобная кровать. Усталые лица людей в белых одеждах. Запахи больницы, туалетов и больничной еды.

Заботливое лицо какой-то женщины в белой шапочке. За ним ухаживают, словно за новорожденным.

И слово, которое в его присутствии столь часто повторяли врачи.

«Амнезия».