Радужная пандемия

 – Что ты считаешь жизнью? Жалкое существование амёбы? Перед своей кончиной я договорюсь с кем надо, и Лизке сделают нужную бумажку, не беспокойся. А у твоей дочери дар не только сильный, но и редкий, не всякий инквизитор разглядит. Я на все твои вопросы ответил? Вот и катись отсюда, и больше не являйся. Давай, Валька, топай, а то на костёр к инквизиторам угодишь.

– Да что ты такое говоришь? – теперь голос матери напоминал шорох хрусткой, уже мёртвой опавшей листвы. – Ты хочешь сделать Лизе липовые документы, а до этого времени прятать её здесь, в глуши? Хочешь, чтобы она так и жила с аномалией?

– Не аномалия, а дар, – теперь дед сердился всерьёз, даже клюкой на мать замахнулся.

 – И да, собираюсь, так как ни ты, ни твой муженёк не способны её защитить. Так что иди, начинай копить деньги и молиться, чтобы коррупция в среде инквизиции росла и расцветала.

Дед ехидно захихикал, а мама, что-то бормоча себе под нос гордо удалилась со двора.

Если не считать приездов матери, то моё детство в деревне можно было бы назвать счастливым.

Парное молоко, кудахтанье кур, запах топящихся бань, свежая клубника в капельках росы, потрескивание дров в печи и дедушка, постоянно о чём-то рассказывающий, что-то объясняющий. И пусть для того, чтобы сходить в туалет, нужно бежать через целый двор, пусть из крана не течёт горячая вода, и всего один магазин, в котором продают лишь гречку, рис да жёсткие ириски, что играть приходится лишь с вырезанными из дерева куклами и камешками, всё равно, деревня казалась мне самым лучшим местом на свете.

– Деда, а ты не умрёшь? – как-то спросила я, выковыривая семечку, из лежащего на коленях подсолнуха. Он казался мне огромным, гигантским, как колесо, пугал своей яркостью, напоминая формой и количеством лепестков гадкую лампу из инквизиции, что висела над ванной. Может, поэтому я его и сорвала, чтобы справиться со своим страхом. Правда, семечки в этом подсолнухе оказались пустые, одна шелуха.

– Все умирают рано или поздно, – ответил дед, глядя на клин журавлей, тающий в розовато- перламутровой выси вечернего неба.

– Тогда и я с тобой, – выскочила из меня моя тайна. Я приняла решение уже давно, подготовила себя к тому, что умру в тот же день, как только похоронят деда. – Кроме тебя, я никому не нужна. Меня поймает инквизиция и будет долго мучать. К чему мне такая жизнь? Лучше умереть с тобой в один день, в нашей деревне.