Хазарянка

И аще придут за кем-то из твоих подчиненных – не утверждаю, а допускаю! – вязать ему руце будут молодцы из того отряда…

«На что намекает сей?!» – мысленно всполошился за своих подчиненных Вершило, огорошенный еще боле тем, что оный навозный жук, происходящий, по его твердому убеждению, из коровьей лепехи, сталкивался ране с Молчаном, никогда не видевшись с ним!

Однако бывалый Твердило не стал развивать заданную им интригующую тему, до поры ограничившись тем, что ввел куратора служивых сходников в замешательство.

… – Втюрился тот Первуша, на свою беду, в некую бобылку – пригожую и в самом расцвете, бабьем. И закрутил с ней! Однако в нее и иной втюрился, возжелав, понятно, взаимности. Она же отказала ему, сославшись на приязнь к Первуше. И озлобился тот, ибо воспрещали его к себе все подряд! А быв гончаром не из последних, ощущал в себе призвание к скрытному доносительству. И доносил столь усердно и с таковым рвением, что опекавшие его из наших – по внутреннему сыску, радовались ему, и нахваливали.

Порой и поощряли его из тайных доходов нашей службы. Единою дошло аж до гривны, когда обвинил в конокрадстве сразу троих, присовокупив к ним знакомую ему вдову, вчинив ей торговлю из-под полы бражкой с подмешанным для крепости птичьим пометом, ведь и она не допустила оного доносителя к плотскому, не в силах смириться с его избыточной сопливостью. Разумеешь, к чему подвожу я?

Однако Вершило временно помрачился именно разумением, толком не понимая уже, что к чему, и почему, и ощущая в главе своей при высокой должности полный ералаш.

А Твердило, внутренне упиваясь собой, вперил в оного ясный взор, исполненный мягкой лишь укоризны и вовсе без раздражения – точно отеческий на несмышленыша, с коего решительно невмочь спросить, аки со взрослого. И лишь утолившись эффектом от своей подколки, Твердило снизошел до растолкования:

– Зрю: не заметил ты в моих речах явного и не уловил потаенного. Пособлю тебе! Ведь уверен, и не скрываю того: отныне друг за друга мы! – ввысь, вширь и вглубь.

И не торопись морщиться, касаемо глуби: совокупно не утопнем даже в трясине! А не след пихать в нее мя, аще сам остаешься на тверди.

Осознай: опрометчивы те, кто потешается над служивыми внутреннего сыска! Не избежать таковым наказания от нас за насмешки! Ведь памятливы мы. И посчитаемся во всю силушку!

– Да не стращаешь ли?! – вскинулся Вершило.

– Ничуть! А остерегаю от щедрости души своей, да и радушия.