Хазарянка

И перессорившись, возненавидели они друг друга! Во избежание дальнейшей при, наш самый главный, ноне покойный, распорядился изъять рог раздора из почетной кладовой, дабы никто не смог покуситься, ведь для любого из наших сходников ловко вскрыть даже с десяток замков и незаметно спереть, что угодно, суть самое привычное дело! Так и оказалось обещанное тебе сокровище на сбережении в самом секретном из фондов тайного хранения – до лучших времен. Вот и настали они! Ведь надзор за тем фондом доверен мне, а тех троих уж нет в нашей службе.

И стало быть, понапрасну начал ты воротить нос. Наново удостоверяю: таковой диковины нет во всей Земле вятичей, и даже ни у одного из старейшин первого благочестия! А у тя будет! Вдобавок к серьгам и мечу, аще зацапаешь Молчана и выполнишь два условия…

– Что за условия? – справился Твердило, уж вдохновленный обретением наособицу.

– Первое из них. Беря в оборот Молчана, хорошенько отделать его, а ничего не повредить: ни ребер, ни носа, ни челюстей – нам он потребен без зримых повреждений! Вслед посадить на гнилую воду, а харча не выдавать вовсе.

Второе. Исподволь доведи старшому группы задержания, что пресекается Молчан по заявке скрытного сыска. Ведь оклемавшись от допроса с побоями умеренного пристрастия и поголодав, Молчан непременно сообразит: не вполне чисто дело, и не внешний ли сыск замешан? Должно отвести оное подозрение, дав ему устами того старшого намек на иное!

Дале беспримерный, по твоим словам, вятич уразумеет и иное: вызволить его из застенка вмочь токмо нам, стоящим много выше вашей службы.

И объявит, что не простой он ловчий, а допущенный к тайнам особливой важности, и запросит встречи с нашими.

Тут мы и заберем его к себе, ведь на связи с твоим старшим будет мой человек…

И согласился главный внутренний сыскарь. Вслед приступил к исполнению. Увы! – Молчан оказался еще изворотливей, чем предполагалось, вельми обескуражив своими вывертами, вкупе с неимоверной удачливостью, и Твердилу, и Вершилу. И весь план операции накрылся сущей неприличностью…

XIII

И натурально опешил Сиррос, не ожидавший, что вербуемый – сам, да и разом, «переведет стрелки» на меркантильную конкретику.

При том, что «стрелки» приведены тут чисто фигурой речи, ибо в Ромейской империи начала XI века не было и в помине механических часов, а время измеряли в основном водяными (клепсидрами), много реже – солнечными и песочными, имевшими устойчивое применение на флоте, именуясь там «склянками».