Ульмигания

Кони ступали копытами по редкой, в проплешинах белого песка, траве. Решили сделать привал, отдохнуть, наконец, от перехода, большую часть которого пришлось идти на рысях и галопом. Воины могли перекусить прямо в седле, но для Милдены путь оказался слишком утомителен. Смуглая кожа на ее лице побледнела, черные глаза ввалились. Спустившись с лошади, она засуетилась, раскладывая для витингов еду.

Прабабушку Милдены выкупил у нордманов один из вармийских вождей. Морские волки привезли ее из какой-то южной страны. С тех пор среди светлокожих ширококостных вармов появились темноволосые люди.

А женщины передавали из поколения в поколение маленький медный крестик, не совсем понимая, что это такое и относясь к нему не иначе, как к покунтису[28 - Покунтис – талисман, оберег.]. Этот крестик висел у Милдены под нижней рубахой вместе с кусочком хвоста Матери Выдры – покровительницы рода.

Если б не явная усталость Милдены, непривычной к верховой езде – прусские женно редко покидали пределы своих деревень – Дилинг не остановился бы в этом месте.

Место было нехорошим. Мало того, что здесь, у основания косы еще можно было встретить самбов, неподалеку находился самый узкий участок суши, где море и залив так близко подступали друг к другу, что в шторм их волны встречались. Эта часть косы была почему-то очень любима девами народа амсмари[29 - Амсмари – букв. «водяной народ», сирены.]. Морские, с пышными шапками волос, похожих на взбитую пену, и рыжеволосые амсмари залива стайками собирались с обеих сторон косы и пели. То ли соревнуясь, то ли соперничая в желании затянуть в свои воды путника.

Дилинг знал, как опасно услышать эти высокие грустные голоса, пропитанные сладким томлением и обещанием блаженств, но помимо воли прислушивался.

Стояла хорошая ясная погода. На заливе был штиль, а море легко шуршало о песок невысокой волной. Кричала сойка. Щеглы и зяблики, рассевшись на кустиках можжевельника, приглядывались к людям в надежде поживиться остатками трапезы. Звуки, заполнившие сосновый лес, были мирными и не предвещали ничего дурного.

– Что-то не так? – вдруг спросил Тороп. Все последнее время он упорно говорил по-прусски, и успехи его были очень заметны.

Дилинг быстро взглянул на него. Он никак не мог привыкнуть к сверхъестественному чутью, обнаружившемуся у Торопа с приходом слепоты.

Тороп, подставив свое бледное, почти белое лицо солнцу, щурился.

– Ты видишь свет? – спросил Дилинг.

– Не знаю. Иногда мне кажется, что вижу.