История одной дуэли (сборник)

Те мрачные события и сейчас будто перед глазами. Вы успеваете записывать? Как жаль, что я заболела и меня отправили на пенсию до приезда Федонина. Как жаль!..

Я успокоил её кивком, и она углубилась в подробности.

Материалы уголовного дела я помнил наизусть, но история, поведанная старушкой, прозвучала иначе. Я не перебивал её, сравнивая услышанное с читаным. Она не упустила ни одной детали. Вот вам и полоумная! Кто же пустил о ней такую гнусность?

– Значит, вам первой Дробкин рассказал о поджоге?

Она решительно кивнула.

– И он утверждал, что видел банку с бензином? Что неизвестный соорудил ворох хлама под стеной архива, облил и бросил горящую спичку?

– Сначала закурил сам.

– Ну да. А куча полыхнула?

– А как же иначе? – всплеснула она руками. – Почему-то Усыкина это интересовало, а Каримову виделось в другом свете!

– И Дробкин опознал незнакомца?

– Он испугался, твердил мне, что может ошибиться.

– Назвал?

– Нет. – Она сложила на груди тонкие ручки.

 – А ведь в милиции Каримову он совсем отказался говорить.

– Как?

– Разве вам это неизвестно?

– В деле есть его показания. На допросе у Федонина он показал, что лицо поджигателя запомнил, а про бензин ни слова.

Костыревская поправила парик, отвернулась, затеребила подушечку на кровати; подушка хранила домашнюю вышивку и яркостью резала глаз среди больничной серости.

– И он за ним не гнался?

– Дробкин тушил огонь. Если бы не он, архив сгорел, – она помолчала, глаза её повлажнели.

 – Я ничего не выдумала. И в своих объяснениях то же самое описала Усыкину. Если б был жив Семён Васильевич…

– А архив потом вывезли? – нарушил я её мрачную задумчивость.

– Ну зачем же? – она словно в меланхолии, покачала головой. – Увезли бумаги, что потребовал Усыкин. Ну и, конечно, без того, что было украдено, – она бросила на меня возмущённый взгляд. – На следующий же день в моём присутствии Фёдор Кондратьевич организовал осмотр всех помещений архива.

Вот тогда мы и нашли развороченный стеллаж и отсутствие ячейки с документами в одной из секций. Это были бумаги позднего революционного периода, или уже начала Гражданской войны… Знаете ли, тогда всё перемешалось, кто возьмётся граничить то время?

Хорошо она сказала, действительно не то чтобы разграничить, разобраться-то непросто.

– Грузили на машину Сорокина? – поторопил я старушку, часы подсказывали о давно прошедшем обеденном перерыве.