Плаха да колокола

У вас же перед глазёнками цифирки скачут, одни банкноты на уме. Да чтоб не общучил кто. А мы?.. Мы о вечном!.. Об истине вселенской печёмся! Наставить вас на путь истинный наша задача и мечта.

– Да будет вам. Нам и церкви хватает.

– А ходите ли вы в храмы? Сомневаюсь я. Да и нет уж их. Порушили. Театры для вас, заблудших, открыли. К ним путь.

– Деньжата считаем не ради собственной прихоти, ради государства переживаем, Григорий Иванович, – лениво и наставительно забубнил собеседник. – К нам теперь требования о-го-го!

– Дурачишься? – грубовато засмеялся, загоготал артист, раскинув руки от нахлынувших чувств.

 – Ну, признайся! Иудушку Головлёва или Плюшкина изобразил? Получается у тебя, почти поверил. – Он потянулся через столик, хлопнул приятеля по плечу. – Хорошо про деньги сказал! Пойдёшь ко мне? Пьеску сварганим на манер Островского. Да что стариков булгачить! Новых полно, аверченки, зощенки разные объявились, дюжину ножей им в спину! У тебя, Валюш, ей-ей пойдёт. А если я тобой займусь!. . Да ещё по системе Станиславского!..

– Нет уж, увольте, – не подыграл тот, обиделся. – По молодости в шекспиры метят. Вы уж им крутите головы.

– Ну, ну! И чего тебе обижаться? – ещё раз попытался по плечу похлопать его артист, но тот отстранился, да и повела хмель в сторону, промахнулся Задов, ухватился за край столика, чтобы не свалиться и чуть не перевернул его; вовремя подскочил проворный официантик, будто тут и стоял, подхватил стол одной рукой, второй – артиста, и воцарилось статус-кво.

– Ай, молодец! Откуда ты примчался! – оттолкнул усаживающего его официантика Задов. – Ишь глазастый! А водка где? – и развернулся к собеседнику. – Ты не обижайся на меня, Валентин Сергеевич, не обижайся. Я тебя понимаю. Зачем тебе мой театр, мои марионетки? У тебя своего такого добра хватает. А ты среди них высота непомерная.

Тот слушал молча, не перебивал, видно, остывал от обиды.

– Ты – вершина у нас в городе средь всех этих людишек финансовых и торговых! – с пафосом произнёс артист.

– Ну что вы, Григорий Иванович, – заёрзал в кресле тот, довольный, поджимая губы, на лице его не выразилось ни кокетства, ни зазнайства, он принимал хвалу некстати быстро опьяневшего артиста, кривясь и воровато оглядываясь по сторонам. – Всем вам обязан. Как такое забыть. Всем только вам.

– Да я не об этом! – вознёс вдруг артист руки вверх театральным жестом, как проснувшийся вулкан, издал рык, из глотки только пламя не полыхнуло.