Плаха да колокола

Мелькало во всех газетах. Как обычно, вождь говорил о максимальной бдительности. Кругом враги. Нельзя расслабляться ни на секунду. Расслабившиеся превращаются в зевак и сами становятся врагами. Им нет никакой пощады! Если твой партийный товарищ забылся, дай знать. Не можешь – сообщи другим способом, напиши! Так ты спасёшь партию. Тогда он не особенно придал значения новым тезисам, прозвучавшим вполне недвусмысленно. А ведь теперь они касаются прежде всего его!

В дверь настойчиво постучали, секретарша бы так не решилась, ну а уж Мейнц с Распятовым и подавно.

Кто бы это мог быть? Странников поднялся, привёл себя в надлежащий вид, с пепельницей в руках подошёл к окну, распахнул его. Свежий воздух ворвался в кабинет, ударил в лицо, разбросал бумаги на столе, посыпались на пол и окурки.

– Войдите! – обернулся он.

На пороге с горькой укоризной в лице обмахивался шляпой Задов. Слов он не говорил. Всё было написано на его исстрадавшейся физиономии.

– Пробился? – поморщился Странников, но тёплое чувство к товарищу взяло верх, внутри словно что-то шелохнулось, он приободрился, сочувствие, так и лившееся из глаз приятеля, смягчило душу, откатила тревога.

– Артисты шумною толпой… – начал тихо и торжественно Задов, пританцовывая и помахивая шляпой, – препоны тяжкие прорвали и, в ноги ваши преклоняясь, молят единственное – выслушать без гнева.

– Садись, артист, – кивнул ему Странников на диван. – С гранатой шёл, как матрос Железняк?

– С улыбкой, – обнял его Задов, похлопал по плечу.

 – Что, затянулся субботний вечерок? А город гуляет. Произошло трагическое?

– Сволочи!

– Однако? Что я слышу из уст ответственного секретаря?

– Сволочи затесались!

– Ну, этим не удивить. Я тебе, Васенька, давно твержу. Гони ты их!..

– Кого?

– Каждого третьего – не ошибёшься.

– Не знаю, не знаю, дорогой…

– Это уже плохо. Я как-то с одним еврейчиком разговорился, врачом, так он мне шептал, что каждый второй комсомолец сифилисом заражён.

А молодых партийцев после смерти Ильича вы чохом принимали. Надо было бы медкомиссию сообразить, – и он расхохотался. – Ты разреши мне присесть. Там, у дверей, кроме твоей Наташки давно нет никого, но устал я, ей-богу, её упрашивать. Не пущала. Говорит, очень сердит. Да вели чаю подать. Ссохлось всё внутри. Я ведь до тебя у Таскаева сидел с полчаса. Тот совсем угнетён и раздавлен.