Многоножка

Платить за такое «образование» тем более никто не собирался.

Тамара прошла мимо груды. Теперь ей и самой стало печально. Вовсе не от того, что стало со «Стаккато», а от того, что она, загоревшись, наобещала Свете с три короба, хотя и правда ничего не в состоянии сделать с умирающим театральным клубом.

«Чертовски неприятно сначала заставить человека в тебя поверить, а затем потерять веру в самого себя», – пришло в голову Тамаре.

– Ну что, – сказала Света спустя время, видимо, угадав, о чём она думает, – всё ещё хочешь вступить и умирать здесь вместе со всеми? Здесь больше нет того, что было при папе.

Она сделала несколько шагов по залу, продолжая негромко говорить:

– Мне очень больно наблюдать, как последние люди, которые ещё надеются на что-то, каждый раз приходят сюда, бегают глазами, и никогда не находят того, что ищут. Большинство из тех, кто был, махнули рукой, сказали: нет здесь больше ничего, развернулись и ушли. Но хуже них – только те, кто приходит и даже не думает ничего ставить и ничему учиться.

Просто маются дурью, как идиоты. И сделать с ними ничего нельзя, потому что тогда «Стаккато» вообще без участников останется… Вот я и решила, что сегодня съезжу сюда в последний раз, а в понедельник отчитаюсь в организацию о закрытии клуба, и помещение опечатают. Всё равно мы не сможем поставить здесь спектакли… Я хотела просто покончить с этим, – вздохнула она, завершив монолог.

Тамара, слушая её, приложила ладонь к лакированной стенке старого шкафа и сказала:

– Гардеробус…

– Что? – не поняла Света.

Тамара повернула к ней голову.

– Не делай этого. Не закрывай клуб. Ещё можно всё исправить.

– Ты не представляешь, как долго мы пытались.

– Но здесь не было меня.

– Ты кем вообще себя считаешь? – устало спросила Света, которой, кажется, уже надоедало спорить. – Что такого ты можешь сделать, чтобы «Стаккато» снова ожил?

– Поставить спектакль, – спокойно сказала Тамара.

– Ты умеешь это делать?

– Нет, не умею.

– Ну и о чём тогда вообще речь?

– Света, послушай меня, – Тамара быстро, насколько могла, подошла к девушке (Стикер гулко стукал об пол, действительно изрекая настоящее суетливое стаккато).

 – Я уже поняла, что ты сильно отчаялась, что уже ни во что не веришь. Но тогда и терять тебе нечего. Позволь, я попробую что-то сделать. Привести людей. Поставить спектакль. Сделать так, чтобы здесь снова что-то было. Так же, как при твоём папе, не будет никогда, но, может быть, будет по-другому.