Терракотовая фреска

Вы, Коля, завтра с утра занесите мне все, что из записей профессора у вас имеется.

– Ой, там столько всего имеется! Целый саквояж рукописями забит.

– Вот вы мне его и занесите.

Знакомство с бумагами профессора оказалось занятием наиувлекательнейшим. Столько всяких сведений – по истории, мифологии, географии было собрано воедино, что Ремизову пришлось немало повозиться, чтобы хоть как-то в них разобраться. Платов, который фактически за профессора вел путевые дневники, записывал за ним все слово в слово, не утруждая себя классификацией полученных знаний хотя бы по направлениям.

Ремизов, привыкший все четко, по-военному, раскладывать по полочкам, только удивлялся платовскому стилю работы… Хотя расшифровка записей профессора, в связи с его кончиной, теперь не потребуется.

Впрочем, самого Ремизова записи очень заинтересовали. Как и Кацебо, которому не терпелось определиться – получил ли профессор отравление в связи с опытами или все-таки причиной его смерти явилось что-то другое?

Более всего Ремизова заинтересовал отчет Немытевского по исследованию фресок, привезенных немецкими путешественниками из экспедиции 1901–1903 годов, записанный с его слов дочерью Ольгой.

Содержались они в специально сколоченных ящиках, с небольшими отверстиями на крышке, обитых мешковиной, в хранилище музея в подвальном помещении. Немытевский довольно долго искал эти ящики, сверяясь с табельными номерами, и никак не мог понять, почему их так далеко упрятали. Ответ оказался до банальности прост – от этих ящиков исходил неприятный запах. Он в несколько раз усиливался, если помещение плохо проветривалось. Поэтому их и определили так далеко, где было прохладно, и запах особенно не чувствовался.

Немытевскому пришлось долго уговаривать подсобных рабочих, ни в какую не желающих возиться с «этими вонючими гробами», чтобы они помогли ему лишь вскрыть ящик и стащить тяжелую крышку. Только когда он «позолотил руку» старшего из них, парни быстро расправились с витиевато закрученной крышкой и покинули подвал, заполнившийся запахам серы и других, трудно поддающихся описанию «ароматов».

Профессор остался один. Взобравшись по приставной лесенке на ящик, он стал вынимать куски настенной живописи, обернутые войлоком и хлопковым волокном. Каждый слой фресок был тщательно проложен сухим камышом, войлоком, и даже досками, поэтому извлекать их из ящика было делом непростым.

Профессор при этом стал чихать, причем так активно, что чихание не прекращалось несколько минут.