Путь диких гусей

Однако копье уперлось в кольчугу и лишь слегка задело Кучума. – Мы идем к каравану, а ты, Улмас, будешь сторожить его, – приказал гнусавый молодому парню. – Если чего не так, руби сразу, не задумываясь.

И они торопливо скрылись в темноте, оставив Кучума на попечение одного лишь безусого парня.

«Хвала Аллаху, что я на время оттянул развязку. Уж с этим-то юнцом я как-нибудь совладаю…» – Кучум внимательно пригляделся к своему охраннику, стоящему рядом с зажатой в руке кривой саблей.

Тот был ужасно худ и высок ростом. В набег, должно быть, пошел первый раз и не выработал в себе еще той жестокости и злобы, присущей бывалым воинам, проведшим полжизни в сражениях.

Но у Кучума не возникло к нему ни жалости, ни злости. Как к дереву, которое необходимо срубить для костра. Его просто требовалось убить и все. Он был для него неодушевленным предметом.

Кучум подобрался, напряг тело для броска, подтянув под себя ноги, затем неожиданно крикнул, выкинув вперед руку:

– Эй! Кто там?! Гляди! – указал за спину парня.

Тот в растерянности повернулся назад, и тут же Кучум был на ногах, выхватил из костра ближайшую к нему головню, огрел ею своего стража по голове. Парень закричал от боли, прикрыв голову руками, и выронил саблю. Кучум тут же подхватил ее с земли и с громким воплем рубанул кипчака по голове наискось. Безумные глаза уставились на Кучума, рот раскрылся в последнем крике.

Выбросив руки вперед, он сделал неверный шаг, словно ища поддержки у того, кто мгновение назад лишил его жизни.

– Мама… – прошептал парень и упал лицом вперед, так и не дотянувшись до Кучума растопыренными пальцами. Легкая дрожь сотрясла его, дернулись раскинутые ноги. Молодое тело не желало отпускать из себя жизнь, но смерть была сильней.

– Эх ты, воин, – невнятно проговорил хан, с презрением взирая на убитого, – и таких сосунков я набрал в набег?… Сидел бы дома со своей мамкой.

Мама… дождется она тебя, – с неожиданной злостью закончил он и в сердцах плюнул на еще теплый труп, отвернулся от него и бросил на землю чужой клинок.

Взглянул на собственные ладони, вспотевшие и подрагивающие, как от неожиданного прикосновения к притаившейся в густой траве лягушке. Вытер их о полы халата, еще раз плюнул на землю, освобождая рот от накопившейся злости и горечи, и направился к реке.