Грядущий мир: 1923-2123

Этот человек не умеет смеяться.

Профессор делает вывод:

– Отлично! Очень…

И потирает свои маленькие сухие ручки, точно умывая их.

– Вы хорошо взвесили?

Викентьев вздергивает узкими плечами и перебивает профессора:

– Я уже говорил вам об этом. Взвесил! Обдумал! Решил!

– Вы никому не говорили?

– Мне некому сказать. Я совсем одинок. Как в пустыне… Алый шнурок крепко сомкнулся. Синие утомленные веки опустились и закрыли на минуту глаза.

– Очень хорошо, господин Викентьев. Но, может быть, вы хотите знать, насколько гарантирована ваша жизнь?

Профессор ошибся.

– Хмы-хмы! Через двести лет? Не все ли равно?

У стены стоит большой дубовый шкап. Профессор возится у шкапа и подает Викентьеву сначала шубу, потом шапку с наушниками, потом противогазную маску:

– Наденьте это.

– Зачем?

– Мы пойдем в лабораторию. Я покажу вам опыт, чтобы вы убедились… то моя нравственная обязанность.

Профессор тоже напяливает на себя шубу и шапку, и становится еще круглее.

– Маски пока не надевайте, – говорит он. – Возьмите ее с собой.

За тяжелой портьерой – дверь, обитая войлоком и клеенкой. Там, за этой дверью, такой холод, что как только профессор открывает ее, седые облака пара врываются в кабинет.

Поворот выключателя. Вспыхивает люстра на потолке и льет мертвый, синий, как пламя спирта в темноте, свет.

Среди столов со стеклянными ящиками, среди огромных тонкогорлых бутылей и металлических цилиндров, среди путаницы ремней, соединяющих маленький динамо с нагнетательными приборами, среди банок, колб, среди змеевидных, спиральных, дугообразных трубок – среди всего этого хаоса – тесно.

Горючие глаза Викентьева скользят с предмета на предмет и вдруг впиваются в огромную гробницу, занимающую чуть ли не половину лаборатории. Точно два факела горят теперь глаза Викентьева.

Боковые стенки гробницы из какого-то черного гладкого металла, верхняя крыша – прозрачна. Гробница наполнена голубовато-молочной мутью.

На передней стенке серебряная дощечка. На ней выгравировано:

Агатовые зрачки профессора потускнели. Глухо и надломленно прозвучал его голос:

– Моя дочка. Была безнадежно больна… Туберкулез… Через 200 лет она будет жить.

– Но эта болезнь! У меня тоже туберкулез. – Кончики тонких губ Викентьева скорбно опустились вниз.

– Анабиоз убивает бациллы.

Агат в глазах профессора опять заблестел. Голос окреп.