Последняя любовь

К урокам готовилась чуть ли не до рассвета, недолгий сон коротала на небольшом диванчике в крошечной комнатке, которую снимала у одинокой бабки Матрены.

Матрена была беззубой горбатой сварливой старухой. Все ей было не так и не эдак. Но у двадцатилетней Вики был хороший покладистый характер. Подойдет, обнимет, чмокнет в морщинистую щечку, да еще и промолвит:

– Ох ты, бабулечка, моя красатулечка. Как же я тебя полюбила!

Бабка так и сядет на табурет.

– Вот ведь шельма, – беззлобно судачила она с соседкой, – знает, чем взять старуху.

Сроду ж у меня ни детей, ни внуков не было. Как назовет меня бабулей, так и обмякну я. И блинов ей настряпаю, и пирожков напеку, варенье из погреба достану. А она, ох и охочая до сладкого. Да только его и ест. К борщу вон давеча еле притронулась, а сало так и вообще, понюхает и отвернется. Тощая, что твой забор!

Так что через пару недель мудрая Вика могла вить из бабки Матрены веревки высшего качества, но она не делала этого: цели такой не было.

А была цель жить хорошо и весело. Тяжело было в детдоме, голодно, одежды не хватало, дрались много по всяким пустякам. И вот она свобода! Что ж ее на всякие недовольства и распри тратить!

А еще Вика жила в интернате, а потом училась в педагогическом училище, и везде была активной комсомолкой. И в поселок ее направили, в том числе комсомольскую работу заодно наладить.

Комсомольцы были в селе, но организации как таковой – нет. Прежний комсорг сбежал, Даниловское было глухим местом.

Не каждый приезжий хотел там обосноваться для постоянной жизни: сто двадцать километров до станции. Далековато от цивилизации.

И решила Вика собрать не только комсомольцев, а всю молодежь от четырнадцати до двадцати восьми лет и рассказать поподробнее про коммунистический союз молодежи, про немалый вклад советских парней и девчат в строительство социализма.

Молодые люди загалдели радостно. Те, которые не замужем и не женатые, сразу проголосовали за выборы комитета и за то, чтобы начать активную работу.

Мелкоту до восемнадцати лет решили выгнать, хоть Вика и была против, но ее особо никто слушать не стал. Приезжая.

Подростки, конечно, заартачились. Им особо интересно-то и стало, когда их выгнать решили.

– А чего это? Сказали ж от четырнадцати и выше. Мне как раз четырнадцать, – воскликнул рыжий Степка, теребя в руках шапку, хотя было еще не холодно, но он почти круглый год ходил в своей малахайке, – хочу вступить в ВЛКСМ.