Границы памяти

В последний раз пересёк парковку, на которой никогда не будет стоять его несуществующий автомобиль. И в последний раз оглянулся на окна квартиры, где прожил двадцать два года, чтобы показать им тот же привычный жест, которым отвечал на всё. Вытряхнул из складки штанов обломок гитары. С этого момента, Берроу знал точно – он никогда не вернётся. Смерть, или что-то ещё – вот, что будет впереди. Но точно не двухкомнатная квартира в не самом благополучном районе пусть и красивого, но чужого ему холодного города.

Ветер тревожил опавшие листья в парке. Фред приземлился на скамейку и закурил. Будь он философом, он мог бы сравнить себя с листьями – как и он, эти листья оторвались от родных веток, чтобы умереть и стать перегноем под ногами. Они были мертвы и до того, как ветер сорвал их с места. Берроу чувствовал, что был мёртв с самого рождения. Но ему было плевать. И на себя, и на весь мир, и на то, что будет дальше.

Мелькнула мысль: «А что если вернуться?» Нет.

Никогда. Такие мысли надо расстреливать в упор. И Фредди, открыв новую пачку, смакуя, затянул ещё одну сигарету.

В Торонто неплохо чувствовали себя бомжи. Государство платило им, чтобы те не грабили население. Можно было стать одним их них – частью никому не нужной массы.

«Не! К чёрту Торонто. Махну в Альберту. Хотя, нет, лучше в Штаты. Там настоящая жизнь».

Это был хороший вариант. Перейти через мост у Ниагарского водопада, и вот ты уже в другой стране.

Мысли о новой жизни водопадом унесли Берроу в глубокий сон.

Проснулся он уже в сумерках. Живот болел от голода, спина – от долгого сиденья на твёрдой скамье. Фред пошевелил пальцами руки. Чего-то не хватало. Чемодана!

– Эй! – он заметил бомжа, сидевшего на траве в трёх шагах и бесцеремонно перебиравшего вещи. – Верни, сволочь!

Фредди схватил чемодан и потянул на себя. Бомж не растерялся и решил бороться за добычу. Всё-таки, отобрать вещи Фреду удалось, правда они рассыпались по траве, а у чемодана порвалась ручка и сломался замок.

Пришлось собирать весь этот хлам заново.

Ощущение голода перебило другое – более мощное чувство. Одиночества и тоски. И одежда, и парк, и даже собственная кожа, показались Берроу чужими. Тело зудело, хотелось сжаться в маленькую точку или, того хуже, вернуться к мачехе, о чём, конечно, не могло быть и речи. Вдобавок, полил дождь. Каждая капля гвоздём била по щекам.