Последняя фреска

 – Аль не видишь ты, что цветут цветы, да течёт река, да идут века, всё от той ночи, где лежат ключи, где не виноват тот ползучий гад, что имеет власть, убивая всласть, где игра с огнём, где тот водоём, что кипит в долгах, навевая страх…

Рюттингер схватил пеннера за рукав, но фотограф вырвался и ткнул камерой Луке в лицо:

– Так зачем же ты на краю мечты думаешь, что Бог вам одним помог, и не будет он церкви перезвон заглушать в груди… В ад, Лука, иди!

Выпалив эту бессвязицу, фотограф побежал, словно за ним гнались черти.

– Вот гад, выманил десятку и смылся, – пробормотал Рюттингер, направляясь назад к библиотеке.

Тут его ждал неприятный сюрприз: дверь служебного помещения была приоткрыта. Луке всё стало ясно.

– Чтоб ты сдох! – простонал он и полез за мобильником. – Алло, Йонас! Слушай, такая ситуация… Улетела птичка. А вот так! Отвлекли меня… Не в этом дело. Чеши сюда, тут кое-что наклюнулось. Похоже, кудахталка просыпается… То, что слышал!

Не прошло и трёх минут, как Йонас появился из-за угла, придерживая на бегу шляпу.

– Что ты несёшь! – гаркнул он издалека. – Кто просыпается?

Лука рассеянно смотрел по сторонам. Взгляд его с деланым равнодушием скользил по прохожим и воркующим голубям. Йонас рысцой подбежал к приятелю.

– Ну? – потребовал он. – Рассказывай!

Лука рассказал. Поражённый Йонас молчал, постукивая себя по подбородку рукоятью трости.

– Вот такой опель-допель, господин Лаутенбах, – мрачно закончил Лука. – Похоже, настала пора стряхнуть пыль со старых свитков и наточить ржавые мечи.

Йонас огляделся точно так же, как перед этим его компаньон.

– Ничего не замечаю, – произнёс он. – Всё как и прежде…

Лука натянуто рассмеялся:

– А чего ты ждал? Зловещей музыки за кадром? Душераздирающих криков женщин? Мы не в голливудском ужастике, приятель.

– Где же его искать? – задумчиво спросил Йонас.

– Не знаю. Где угодно. В ком угодно. Ясно одно: лишь от нас зависит, чем кончится эта партия. Пойдём, Йонас. Настало время думать, если мы не хотим услышать окончательный приговор…

И две фигуры, смешавшись с людским потоком, растворились в лабиринте средневековых улочек. Тусклое февральское солнце отражалось в стёклах домов, нервно звенели трамваи, голуби кланялись и вертелись под ногами прохожих.