Черти в Париже

Разве что не голубой; но ему до этого голубого только один шаг сделать.

Спрошу как–нибудь при встрече. Честно. Глядя в глаза. Если он, конечно, не смоется к тому времени на небушко своё… так часто описуемое им.

И объясню ему, коли не смоется, что мне лучше видно, какой у меня член. Нечего гнать понапраслину.

Член у меня родной и мною горячо любимый. Особенно по утрам, когда с просыпа встаёт. А там у него в книжонке – бумажный и приукрашенный.

Вроде главного героя. Будто бы он мной руководил, а не моя умнющая голова с термопарой…

Нет, механический сочинитель – вот это таки настоящая вещь.

Опасная для мира вещь.

Хуже бабы.

Хуже вулкана, если каждому писателю по такому дать.

Да что писателю: дай обывателю наиобыкновеннейшему. Возомнившему…

– И что?

– А что что? Пи, пи, пи, и… Здец литературе!

Нельзя ходить с голыми пятками – правило вулканических прогулок. Не догоняю возможностей.

– Медь, железо, газ. Возгонка. Тыща градусов. Маска. Скафандр. Венера. Застряли. Запах палёного.

– Чаво?

Тут же писк:

– Отвлеклись. Ездец, 3,1415, Никарахуя, пи–пи–пи, золото, жилы, платина, текут, пи–пи–пи.

– Бля–а–а! Щас сгорит.

Нет, недоработанная ещё штучка. Точно сгорит!

Выключаю прибор.

Он же ещё и недоволен.

Точно: баба он!

***

Потом 1/2Эктов приставал неоднократно: а как вот тут у вас было?

А вот здесь это ты пёркнул, или это был Порфирий, или он изначально ослышался?

У него диктофон какой–то хлипкий, постоянно барахлит.

А про Париж у него вообще все записи пропали.

А Малёха, надо сказать честно, мои записи все прослушал – я ему скидывал всё в ноут.

А потом, поняв, что там про него нет ни одного хорошего слова – а мы с Бимом про него немало правдивых слов сказали – всё вычистил. Думая, что я забуду.

А у меня память о–го–го! Даже Бим удивляется.

А ларчик тут простой. Я гляжу на фотографии – а их немеряно – и тут же всё слово в слово будто оживает или просыпается.

Инфраструктура мозга.

Мозжечок, правая половинка, совместная работа, творчество, органы чувств, изображение…

Бим вспомнил о том, что мозг человека заполнен всего на пять процентов. И то в основном лежит на дне. А если покопаться, то и найдёшь. А остальное как бы в оперативке: всё, что нужно ежедневно пользовать.

А для вскопки дна, то есть чтобы поднять давнюю муть, то для этого надо иметь только ключ. А вместо ключа существуют фотографии. Вот так–то вот.