Сборник. Космическая Одиссея семьи Саркатта

Метнулся к одной стене, к другой, сделал несколько кругов по каюте – благо она позволяла разбежаться – и застыл соляным столбом.

Прищурился, буравя меня привычно внимательным взглядом и выплюнул:

– Землянка! Да откуда ты знаешь – как я должен с ними разговаривать? Какого черта ты берешься судить о том, чего не понимаешь?

Казалось, между нами такое напряжение, что секунда, другая – и воздух взорвется сотнями молний.

Изнутри поднималась незнакомая ярость. Мне хотелось врезать ему. Подскочить, вдарить, как следует по лицу за презрительное высказывание о землянах, за горделиво вздернутый нос, за пренебрежительно искривленные губы.

Сама не понимаю – почему меня это так задело, так выбесило. В груди колотилось все быстрее, злые слова вертелись на языке. Хотя, если вдуматься – да какая разница? Главное – спасти жизнь Мелинды! Не замуж же мне за Рейгарда выходить! Пусть думает что хочет! Но все внутри протестовало против высказываний и тона мельранца. Каждая клетка звенела возмущением.

Рейгард насупился, прищурился и снова гипнотизировал.

Губы его скривились, а тело казалось каменным валуном.

– Возможно, я землянка, грязь под вашими, высокородными мельранскими ногами. Но не смейте при мне унижать других! Они работали, они старались нас спасти! А вы…вы…

Я сама испугалась собственного безрассудства. Вот сейчас он уж точно рассвирепеет, вышвырнет меня с Мелиндой из корабля. Господи! Что я творю! В груди клокотало, влажные ладони сжались в кулаки.

Рейгард помедлил, не двигаясь, не выпуская моего взгляда.

И вдруг бросился к двери.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь, – выдохнул как-то расстроенно, устало, и скрылся за порогом каюты, бросив через плечо: – Я не собирался тебя обидеть. Ты сама себе придумала.

Глава 5

За сутки пути мы с Рейгардом почти не виделись. Лишь мельком пересекались возле медотсека, где лежала Мелинда. Складывалось впечатление, что как только я там появлялась, мельранец немедленно уходил.

Мы обменивались странными, долгими взглядами.

И, казалось, как в тот первый раз в клубе, время замедлялось, останавливалось, и оставались лишь мы, отрезанные от всего мира.

Но потом Рейгард словно бы вспоминал что-то важное. Резко разворачивался и уносился прочь.

Мелинде становилось все хуже.

В первые часы полета она еще держалась. Полусидела на громадной кровати, с поднимающейся спинкой, нервно шутила, что ребенок выжал из нее все соки. А в голубых глазищах стояли слезы и страх.