Хайди

Эта лачуга не походила на горную пастушью хижину, как у деда, с одним просторным помещением и сеновалом наверху, а представляла собой старый домишко, низенький, тесный и скудный. Войдя в комнатку, она сразу очутилась перед столом, у которого сидела женщина и латала фуфайку Петера; эту фуфайку Хайди сразу узнала. В углу сидела старая, согбенная бабулька и пряла шерсть.

Хайди сразу разобралась, кто есть кто; она прямиком двинулась к пряхе и сказала:

– Добрый день, бабушка, вот я и пришла к тебе. А ты думала, я не скоро приду?

Бабушка подняла голову и на ощупь стала искать руку, протянутую ей для приветствия, а наткнувшись на неё, некоторое время задумчиво ощупывала в своей ладони, потом сказала:

– Никак, это дитятко сверху, от Дяди Альма.

– Да-да, – подтвердил ребёнок, – я только что приехала с дедом оттуда на санках.

– Как такое может быть? У тебя такая тёплая ладошка! Что, Бригитта, Дядя Альм сам привёз ребёнка?

Мать Петера, Бригитта, латавшая фуфайку, встала из-за стола и с любопытством оглядела ребёнка с головы до ног, потом сказала:

– Не знаю, мать, приехал ли с ней сам Дядя Альм.

Но Хайди с недоумением посмотрела на женщину и уверенно произнесла:

– Очень даже хорошо знаю, кто завернул меня в одеяло и привёз на санках вниз, – это дед.

– Видать, правду говорил всё лето Петер про Дядю Альма, а мы-то думали, он сам не знает, что несёт, – сказала бабушка. – Кто бы мог поверить, что такое возможно. Я-то боялась, что ребёнок там и трёх недель не протянет.

Та уже успела рассмотреть Хайди со всех сторон.

– Она такая же изящная, как была Адельхайд, – ответила Бригитта. – Но у неё чёрные глаза и курчавые волосы, какие были у Тобиаса и какие у старика наверху. Я думаю, она похожа на обоих.

Между тем Хайди стояла без дела. Она крутила головой по сторонам, всё как следует разглядывая, и наконец сказала:

– Смотри, бабушка, у вас там ставня болтается туда-сюда и стучит. Дед бы мигом забил гвоздь и всё закрепил, а то ещё разобьёт вам стекло.

– Ах, деточка, – вздохнула бабушка, – видеть-то я не могу, а вот слышу хорошо, и слышу не только ставню. Всё у нас расшаталось и стучит-скрипит, когда подует ветер. А он поддувает отовсюду, всё так и ходит ходуном. Ночью мои-то оба спят, а я лежу и боюсь, что однажды всё обрушится и придавит нас всех насмерть. Ах, и некому починить избушку, Петер пока ничего не умеет.