Любовь после полудня

– Он сменил номер, – сказала.

– Что за хуйню ты мямлишь? – он уткнулся надутой грудью в мой нос.

Я молилась, чтобы Саша пришел скорее. Где его носит? Почему он ничего не объяснил? Что за Удача, и почему к нему пришли столько людей? Я должна отдуваться за какого-то мужчину, которого ни разу не видела?

– Пре-прекра… – я снова стала заикаться: уже второй раз!

– Прэ! Прэ! Прэ! – Дава стал так рьяно передразнивать, что мне на лицо брызнула порция его слюней. – Звони, я тебе сказал.

За спиной Давы сидела куча других плечистых мужчин, но все молчали, словно на спектакле.

Внутри все переворачивалось от мерзости, что требовала от меня невозможного. Меня затошнило.

– Я… я не знаю его номера, – сказала я.

– Пиздишь! – он нервно выхватил мою сумку волосатой рукой, на которой блеснула золотая цепь. – Доставай телефон и звони, или я надену сумку на твою голову и заставлю сидеть, пока он не придет.

Здесь мои мозги отключились, впали в анабиоз. Страх сковал руки и ноги так, что не могла пошевелиться.

По щекам уже текли слезы, а носоглотка всхлипывала в такт пульсирующим легким. Все происходило быстро; я воспринимала происходящее словно по стоп-кадрам. Дава грубо высыпал содержимое сумки на бежевый ламинат: помада, записная книжка, ручки, проездной, расческа, зеркальце и всякая мелочь. Я заметила даже пылинки и чьи-то волосы, которые смешались на полу с моими вещами.

Мне было нечем дышать, а купленный на рынке хачапури с сыром так и подкатывал к горлу. Надень эту сумку, и пусть все закончится.

– А это… – Дава заметил камень, подаренный дедушкой. – Ты что, камни в сумке с собой носишь? Совсем больная, что ли? – он засмеялся и провел камнем по орбите вокруг себя, чтобы все посмотрели.

Я зажмурилась, разбив несколько капель об пол.

– Отдай, – совсем тихо сказала я.

– Что-что?

– Отдай! – крикнула я и дала громкую пощечину.

Глаза Давы настолько рассвирепели, что, казалось, он хочет всерьез убить меня. Но он лишь смотрел на меня, как будто пытался успокоить себя, чтобы не убить меня на глазах у всех.

Затем он убрал камень в карман, и я приготовилась к погружению. Я поняла, что это максимум, на что способна. И дальнейшие мои сопротивления сделают только хуже.

Давай, Дава. Надевай…

Как только на мою милую голову натянули сумку, я глубоко выдохнула. Но легкие были не единственным органом, который в миг расслабился. По бедрам протянулись ручьи горячего переработанного апельсинового сока. Мне двадцать, и я обоссалась.