Единственный шанс

Он – бывалый солдат. Срочную отслужил на Дальнем Востоке, причем неплохо. Сам командующий Особой Краснознаменной вручил ему в Хабаровске при увольнении грамоту за меткую стрельбу на армейских соревнованиях. Это уж потом, в тридцать восьмом, поехал он с семьей в Донбасс. Рассчитывал заработать немного деньжат детишкам на одежку да на поправку хозяйства и вернуться на родную Орловщину. Так и Аленушке обещал. А она смеялась еще: скоро, мол, сказка сказывается… По ее и вышло. До самой войны в Донбассе прожили. Уходили оттуда уже под бомбежками…

Дубинин так задумался, погруженный в воспоминания, что вздрогнул, когда его окликнул Висовин.

Тот подсел рядом, обнял за плечи и спросил:

– Что зажурился, братишка?

– Радоваться вроде нечему.

– Ну, как же? Фрица все-таки долбанули. Разве це не повод? Я в нашей армейской газетке читал: немцам, чтобы захватить Севастополь, понадобилось двести пятьдесят суток. А мы за два дня почти все возвернули. Да я, ежели хочешь, хоть сейчас «Яблочко» врежу!

– Рано, Костя, – отмахнулся Дубинин, морщась.

Моряк затих. Знал, о чем печалится друг. Семья его в эвакуации бедствует. Да и вестей от нее давненько нет.

– Зюйд-вест подымается, – сменил он тему разговора. – К ночи закрутит так, что гарь сдует. Дышать станет легче.

– Хлипкий ветерок. Такой мразь не сдует.

– Ветерок! – фыркнул Висовин. – Много ты в этом понимаешь, Иван. Зря тебя в морскую пехоту определили.

– Ты, часом, не перепутал? Это тебя в пехоту шуранули.

– Пусть так, – согласился Костя.

 – Раз для дела потребовалось, я не возражаю. Но все равно мечта в сердце, как заноза, все равно во флот вернусь. Ты даже не представляешь, как охота под парусами походить.

Последние слова Кости прозвучали грустно. Ивану же была непонятна тоска друга по морю. Ему, крестьянскому сыну, море казалось зряшным пространством: ни хлеба тут не посеешь, ни травы не накосишь. Однако ко всякому пристрастию человека Дубинин относился с пониманием. Каждому свое. Иван, к примеру, больше всего лошадей любил.

Сызмальства его тянуло к колхозной конюшне. Сперва бате там помогал, потом уже самостоятельно управлялся. А повзрослев, стал и вовсе конюхом. Хороши у них кобылы были в конюшне, с разумом. Все понимали. Одна, пугливая, постоянного ублажения требовала. Другая, слишком резвая, – сдерживания требовала, чтобы не баловала. Если трудяги, то коренниками в упряжке ходят. А которые с ленцой, тех не грех и кнутом огладить…

Уже совсем стемнело.