Черная линия

Хадиджа подскочила:

– В чем дело?

Один из двоих поднял голову: загорелая кожа, трехдневная щетина. Он вытащил один из снимков, вложенных в альбом, и прочел написанное на нем имя:

– Твои фотографии вовсе не так плохи, Кадиджа.

– Ха-ди-джа, – поправила она, подчеркивая первый слог. – Мое имя произносится «Ха-ди-джа».

– Да-да, – пробормотал он, потирая затылок. – Но твой портфолио похож на каталог готового платья…

– Что вам не нравится?

– Постановка кадров, макияж, ты. Все!

Хадиджа почувствовала, что огонь возвращается, потрескивает под кожей.

– Что я должна сделать?

– Сменить фотографа.

– Но это мое агентство…

– Ну, так поменяй и агентство. С бровями ты собираешься что-то делать?

– С бровями?

– Объясняю: есть специальные машинки. Есть воск. Или пинцет для эпиляции. Нельзя же оставлять эти заросли над глазами.

Мужчина не смеялся. В его голосе чувствовалась усталость. Наверное, с утра он унижал уже пятидесятую девушку. Второй по-прежнему листал фотографии, шелестел страницами.

В ее мозгу словно сверкнула молния: она увидела своего отца, лежащего на диване в гостиной, по вечерам он так же шелестел страницами журналов, уставившись в одну точку, ожидая, когда наступит время для очередной дозы…

Эта галлюцинация помогла ей вернуться в обычное состояние – состояние постоянного бунта, поддерживавшее ее, словно титановый каркас. Она улыбнулась и забрала свой портфолио. Теперь, более чем когда-либо, она хотела понравиться им, соблазнить их.

Она одержит над ними победу на их же территории.

Скоро настанет их очередь сгорать от желания.

Их тела превратятся в горящий факел.

12

Проходили дни, а распорядок не менялся.

Пять утра, подъем.

Темно-синяя ночь в слуховом окне. Поднявшись на цыпочки, Жак мог видеть другие строения. В окнах мелькали огоньки. Раздавались первые звуки – люди кашляли, мочились, умывались. Начинался шум, пока приглушенный, пронизанный звяканьем, воркотней, криками. Огромный зверь просыпался.

Шесть часов, свет.

Анемичная вспышка шестидесятиваттных лампочек. Тупая боль под веками. Контрапунктом – шаги надзирателей по коридорам, стук в каждую дверь, беготня по двору. Время, когда подступала тошнота. Жак понемногу осознавал каждый раздражитель, и все они были непереносимы.

Стены, давящие на психику. Удушающая жара. Беготня тараканов вдоль его матраца. И запахи. Несмотря на все попытки поддержания чистоты, Канара загнивала.