Два лета одного года.

– Жаль, что судьба позволила мне одному жить, чтобы застать пейзаж конца света, – проронил Фаренгейт, мысленно обратившись к Эмилии. – Только воспоминания о тебе заставляют меня каждое утро просыпаться и жить каждый следующий день.

Обратный дождь близился к завершению. Лужи на брусчатке тротуара сделались меньше, а где-то вовсе истаяли.

В душе героя вскоре наступил столь желанный покой, граничащий со смирением, словно он всецело принял собственную судьбу, отыскав в ней лишь приятные мгновенья, которыми она его с безмерной любовью одарила.

Фаренгейту даже иногда казалось, что он будто бы существовал в какой-то иной системе восприятия, где страдания и не были страданиями, а лишь являлись обратной стороной или даже продолжением некогда произошедшего блаженства, как ее обратная форма, которая по своему содержанию просто не может быть ни плохой, ни хорошей, словно она существует одновременно или не существует вовсе.

– Может быть, на свете есть и другой я, о котором я даже не догадываюсь, быть может, прямо в эту секунду живет иной мир или реальность, где конца света и не произошло, а на фасаде собора парижской богоматери никогда не появлялось тех злополучных слов, что были обречены стать предсказанием.

 – Все размышлял о чем-то Фрэнк, не до конца понимая, о чем говорил, словно лишь описывал возникающие перед его глазами полотна другой жизни, которой просто нет места в реальности.

– Это все то довоенное вино, – нашел простое объяснение герой, когда заметил, насколько далеко удалился от эльфийского заведения.

Фаренгейт находил мало полезного в бессмысленных прогулках, не желая признавать, что уже не мог считать очередной день полноценным, если не появлялся на мрачных улицах последнего города, прекрасный облик которого удавалось разглядеть в еще живых и теплящихся его сердце воспоминаниях даже после конца света.

– Будь я моложе, то, наверное, влюбился бы в Париж по-настоящему, отдавшись этому чистому чувству, – робко признался Фрэнк, не безосновательно считая себя большим знатоком этого города, окруженного бетонными стенами, ведь за эти годы он увидел так много сцен и разузнал столько хитрых троп в сотнях переулков, точно пропустил дыхание древней столицы через свое сердце.

Немногословный мужчина и не заметил, с какой легкостью прошагал еще несколько сотен метров, прежде чем обнаружить вокруг безлюдные тротуары и парки, в глубине которых сквозь листья деревьев и туман проглядывались горящие желтыми пятнами в беспорядке окна домов.