Три комнаты на Манхэттене

Возможно, просто по глупости… Но прежде чем уйти, я хочу попросить у вас разрешения сказать два слова Николь…

– Да сядьте вы!

– Не могу… Простите меня, пожалуйста, но я пережил страшный день. Мама ни о чем не догадывается… И однако, уже целые две недели она очень беспокоится, так как я возвращаюсь домой поздно… Разве это моя вина, скажите?

Уж не надеялся ли он, что Лурса станет его утешать? Очень возможно, что и так. И вовсе это у него не от цинизма. Тут обдуманного намерения нет. Во всей этой истории он видел лишь себя, себя одного, вернее, себя и Николь, что одно и то же, ибо Николь существовала только в связи с ним.

Разве Лурса, когда его бросила жена…

Привычным жестом он опрокинул стакан вина; и снова подумал, почему в связи со всеми этими мальчишескими историями он все время возвращается мыслями к самому себе. Только сейчас он это заметил. В течение целого часа он думал в первую очередь о себе, а не об Эмиле, Николь и их дружках. В голове у него все смешалось, как будто могла существовать какая-то связь между событиями сегодняшнего дня и теми, давно отошедшими в прошлое.

Ничего общего! Ничего похожего! Вовсе он не был бедным, как этот Маню, не был евреем, как Люска, не был таким хилым, как его племянник Доссен. Он не ходил в «Боксинг-бар» и не развлекался, выдавая двоюродную сестру за любовницу.

Его и этих молодых людей разделяло не только то, что принадлежали они к разным поколениям.

Он был одиноким, вот кем он был.

Только сейчас ему открылась истина! Даже подростком он был одинок из гордости. И думал, что можно остаться одиноким, живя вдвоем… А потом в один прекрасный день вдруг обнаружил, что дом его пуст…

Но почему ему было так неприятно чувствовать под пальцами жесткую щетину бороды?

Неужели надо признаться самому себе, что им овладело некое чувство, до ужаса напоминавшее обыкновенное унижение?

Может быть, оттого, что ему уже сорок восемь лет? Оттого, что он опустился, ходит грязный? Или пьет?

Он не хотел об этом думать.

Уже дважды до него долетали удары колокола, извещавшие о часе обеда, а он даже не пошевелился.

В длинном коридоре прозвучали чьи-то шаги, кто-то повернул ручку двери. Потом спохватился и постучал.

– Кто там?

– Это я.

Ровный голос Николь. Лурса открыл дверь. Ясно, дочь уже знает, что Маню у него в кабинете. Карла, конечно, не преминула сообщить ей об этом.