Дом на болотах

Я смотрела мимо него на проносившиеся мимо поля, дивилась ощущению скорости и красным макам, кивавшим на ветру среди пшеницы возле Кромера.

Потом я почувствовала на своей ноге его руку. Она забралась мне под юбку и легла на внутреннюю сторону бедра. Я уставилась на Фрэнка, а он в ответ уставился на меня и смотрел, пока я, покраснев, не опустила глаза в пол; у меня кружилась голова. Он не убирал руку с моего бедра до конца поездки, а я не знала, как мне поступить.

Мы погуляли вдоль моря, пообедали в гостинице на берегу, выходившей на пирс, – она называлась H?tel de Paris, – но мне было сложно хоть на чем-то сосредоточиться из-за воспоминания о руке Фрэнка на своей голой коже.

Я подумала о матери, о том, чего она могла бы от меня ждать. Он был такой славный, и все они были так ко мне добры, и мне это нравилось, но я боялась, что скажет отец, если узнает.

– Ступайте вперед, молодежь, развлекайтесь, – сказал полковник, и отец нахмурился, но леди Лафферти положила руку ему на рукав.

– Будет вам, Ричард, Розмари вполне можно оставить с моей Хильдой, а вы, джентльмены, сможете обсудить грехи этого мира, не опасаясь, что вас станут перебивать. Я должна рассказать вам о своей работе с Обществом помощи девушкам.

– Веди себя как подобает, Розмари, – предупредил меня отец, но разве мог он после такого меня не отпустить?

Он был уже далеко, слушал леди Лафферти, я представила, как потом они беседуют наедине с полковником. Наконец-то он нашел кого-то еще, чтобы поговорить о Проблеме Капитализма или Коммунизма, Инерции Британской Демократии и Вопросах Того, Что С Этим Делать.

Хотя он и рассуждал о «цельности человека, занятого фермерским трудом», он ни разу не ходил в «Таунсенд» и не выпивал с фермерами. Мы жили в изоляции, отец и я, жили сами по себе, и оба потянулись к Лафферти, как жаждущие к воде.

У воды Хильда взяла меня под руку, а Фрэнк ушел вперед. Когда родители остались далеко позади, он пригнулся и побежал по склону к морю.

– Давайте, девочки, подышим морем!

Он широко улыбался, и от этого лицо у него сияло. Какой же он был красивый, золотистый и весь в белом. Я заметила, что губы у него темно-розовые, как ссаженная кожа, и задумалась, каково было бы к ним прикоснуться. Единственным мальчиком, который мне нравился до него, был сын Роджерса, Билли, но отец не позволил мне с ним дружить, потому что он «из другого круга», и он к нам больше не приходил.