Два романа: Прощай и будь любима. Маргарита: утраты и обретения

Извлек картину, где двое влюбленных сидели у зеркала, и он поправлял ей косы, серьги, а она лукаво косилась в его сторону. Пальцы у обоих были гибкие-гибкие, рядом – маленькая лань… Синее, золотое, черное, оранжевое… Чудо как хорошо!

Художник высказал свое кредо: мол, всегда любил монументальность, фрески, и женщины там суровые. Но – захотелось улыбки, таинственности… – и вот девушка, уже современная, интимная, милая… – нежная незнакомка.

Уже прощались, когда Валентина скосила глаза и заметила небольшую акварель: несколько фигур в хитонах нежнейших цветов.

В центре шел (летел?) Иисус Христос, рядом – его ученики. И, глядя на дивную акварель, она вспомнила «Афинскую школу» Рафаэля, – ах, какая красота, глаз не отвести!

Покидая «сказку Шахерезады», гости придирчиво оглядели дом, балкон. Тина слышала, что в тридцатые годы, когда они вернулись из Франции, кто-то стрелял в Ладо, и на балконе остался след… Разумеется, там ничего не сказала. Однако когда устроились в самолете, поведала своему любимому:

– А ты помнишь, как у нас на вечеринке ты чуть не разодрался из-за Сталина?

– Да он же как псих, ненормальный! – возмутился Саша.

 – Кстати, ты с ним вместе укатила – где же он?

– Забу-у-удь! Виктора не было и нет, – и Тина прижалась к его плечу.

Расставаясь уже в Москве, она сунула ему листок со стихами кавказского поэта:

Пред тобою я, мой желанный,

Скатерть белую расстелю,

Куропатку с кожей румяной

Соком сливовым оболью

И надену наряд тонкотканный,

Чтобы ты за дымкой туманной

Видел белую грудь мою…

Триллер в Калинине

Охладев к Тине и влюбившись в Оксану, Виктор и о ней нечасто вспоминал.

Мысли его носились в те дни вокруг «избушки на курьих ножках», домика на окраине города, вокруг Трофимовны – Бабы-Яги, Волкова – Кощея Бессмертного и их дочери-Некрасавицы.

Что-то было в Волкове тайное, мощное, а главное – изобретательский ум. Колдовал он над своим эликсиром, который якобы дает силу, а может, и бессмертие. Целыми днями торчал в сарае, что-то кипятил, сливал, соединял – квартиранту не показывал.

– Ценю я тебя, Витька, за то, что не довлеет над тобой образование. Я тебя и на самого министра не променяю – у того голова забита учением. А у тебя – свежая, как родник. Ты соображаешь, не боишься переосмыслить то, чему учили… – хозяин взглядывал на постояльца одним черным глазом и опять склонялся над колбами.

Часто квартирант видел, как из-под навеса сарая торчали голые ноги Волкова.