Записки фронтовой медсестры

Знаю, что гангрену лечили длинными глубокими разрезами мягких тканей, обильно промывали 3%-й перекисью водорода, накладывали повязки-салфетки, которые обильно смачивали крепким раствором марганца. Гангренозных раненых перевязывали 2 раза в день. От гангрены у нас ни один раненый не умер. Мы всех таких раненых спасали от смерти, и даже спасали им руки и ноги (не ампутировали).

Работа в малых операционных

В одной комнате стояло два операционных стола. Один врач и одна операционная медсестра на два стола. В углу комнаты сидел писарь, пожилой солдат в очках, по профессии он был учитель, который под диктовку врача по ходу операции писал истории болезни.

Фамилию его я не помню. Врач делает операцию и тут же диктует ход операции. Пока мы прооперируем раненого, история болезни уже написана, и вместе с раненым санитары забирали историю болезни в палаты, палатным врачам и сестрам.

Пока мы оперируем раненого за одним столом, санитары уносят раненого с другого стола и на тот же стол кладут, готовят другого раненого.

Прооперированного раненого я заканчиваю перевязывать, врач переходит к другому столу и осматривает раненого. Я освобождаюсь, готовлю малый стерильный стол, по ходу смотря, какую операцию нужно делать раненому. Основной запас стерильных инструментов на большом стерильном столе, накрытом стерильной простыней. И так мы работали дни и ночи. Особенно нам было тяжело в декабрьские дни 1941 года. Бои шли тяжелые дни и ночи, немцы хотели к Новому году взять Севастополь, освободить свои войска из-под Севастополя, чтобы бросить их под Москву. Но ничего у них не получилось, мы удерживали под Севастополем много их войск, так мы помогали держаться и Москве. В эти дни мы работали по 4–5 суток без отдыха, до изнеможения, до обморока. От переутомления сестры падали в обморок. У нас было единственное желание – спать. Помню, с Лазарем Сигалом мы ушивали у раненого в грудь пневмоторакс. Раненые бойцы с передовой были очень уставшие, измученные жестокими боями, бессонными ночами и днями в боях. Мы дали ему немного эфира, он моментально уснул глубоким сном. Была ночь. Крючками я расширяю ткани, чтобы врач мог подойти к плевре и ушить ее. Не помню, ушили мы уже плевру или нет, но доктор с одной стороны склонился на раненого и уснул, а я с другой стороны склонилась на раненого и все трое спим. Сколько мы проспали, не знаю, но я уронила крючки, которыми расширяла ткани, крючки упали, зазвенели о цементный пол и мы с врачом проснулись.