Предтеча. Роман

Зазвали доку[54 - Дока – особливо на деревне человек тот видный. Всякие порчи от ведьм и злых колдунов исправить может. (Владимир Даль).], чтобы отвратить порчу, тот померекал, да так ничего не получилось. А когда стал больной помирать, то супружнице наказ дал, что ежели явится брат, пусть примет веру греческую, а тогда женится на овдовевшей. И та вкупе с дочкой и зятем окрестятся. Так всё и случилось. Токмо пришёл Нелюб, то сразу на Мизгирёвой бабе женился, после все крещение приняли, тут и дитя заодно, которое Любава родила.

Прошло так года три, сын Любавы уж вовсю гуторил. Заболел мальчонка: стень – сухотка прилипла. Пригласили знахаря, по его совету понесли дитя в лес и положили в промежуток раздвоенного дерева на сутки, сорочку на ветвь повесили. Целый день мать с отцом и бабкой следили за муками ребятёнка, дольше не вытерпели. Вынули его из места окаянного и обошли вкруг дерева трижды девять раз. Принесли домой, собрали воду из болота, озера, реки и колодца, стали купать в ней, а дитя кричит. Отец с матерью от жалости горюют.

Стали обсыпать золою из семи печей, мальчик совсем криком изошёл. Призвали знахаря, а тот говорит, будто для ребёнка верная смертушка грядёт. Отец с горя чуть умом не двинулся, но разъярился так, что хватил знахаря по голове чем попадя, тот в одночасье и помре. А после и убивец повесился. И только произошло это, стали после золы мальчика купать, а он возьми да засни. И ведь выздоровел! Мужика сразу земле предали, да и знахаря сжигать не стали. Вот так и оказалась Любава вдовицею.

Евфимия тятькою и не кличет, когда по имени, когда дядюшкой, а он её – дочкою. И, может, горя обилие тут повинно, только стала будто Любава с мужиками тайно гулять.

– Оно и понятно, – снова вмешался Богдан. – Баба молодая, мужика познала, а тут внезапно без должного внимания осталась. А красивой бабе без догляда ну никак не можно. Она, как молоко без прохлады, зело портится быстро. А Любава и раньше до мужика шибко баска была. Глазищи зелёные поставит, токмо бровью поведёт, а его ажно в дрожь бросает, хороша, слова не иму.

– Да будет тебе потаскуху-то расписывать, – остепенила Горяна. – Срамно ведь, не вьюношь, поди, семеро по лавкам, а он туда же – юбку разрисовывать, будто девку красную. Все вы, аки кобели блудливые, до сучки похотливой. Иди, на жатву пора, все уж снова в работе.

Поднялись скоро и опять принялись за дело. Рассказ родственников запал Вокше в душу. Теперь он ежели и думал чём-либо, постоянно возвращался мыслями к Любаве.