Повести нового света

Он раскладывал на песке короткие бамбуковые палочки, крупные бобы фасоли, зёрна маиса и морские раковины. Это было весёлое занятие. Одно зёрнышко маиса – единица. Палочка – пятёрка. Раковина – ноль. А фасоль шла в дело, когда счёт доходил до двадцати. Всё это легко, без заминок укладывалось в голове Шеля.

Например, две палочки составляли десять. Если над ними положить два зерна маиса, то выходило двенадцать. Из раковины и одной фасоли складывалось число двадцать. Чтобы получить сорок, надо прибавить ещё одну фасоль.

А раковина и три фасоли – шестьдесят.

Именно через столько кинов обещал вернуться папа Гереро. Однако прошло в десять раз больше – почти два туна. Видимо, уже напрасно его ждать…

– Знаешь ли, для Цаколя-Битоля земной век всё равно, что мигание глаза, – сказал Эцнаб. – Есть Длительный счёт, который определяет смерть и обновление мира. Он отмеряет время Вселенной. И Рыжебородый живёт сейчас по тому времени, за пределами нашего. Там огромные величины! Их трудно вообразить, – не хватит всего маиса и всей фасоли, растущих на земле.

Но в их основе лежит круглое число двадцать.

Жрец покачал головой, стукнул себя по лбу и добавил:

– Извини, я просто хотел сказать, что хоть твоего отца и нет рядом с тобой, но связь между вами существует. Отгадай-ка загадку, – подмигнул он, – Что уходит, оставаясь?

Шель промолчал, но подумал с горечью: «Да всё-всё уходит. Ничего не остаётся! И всякая связь обрывается!»

Но что касается 20-ти, так оно и вправду выглядело необычайно круглым и подвижным.

Странным образом напоминало папину двухколёсную повозку. Казалось, что, оседлав его, можно плыть, лететь, катиться, куда угодно, – в несусветные дали.

А пока остров посреди озера – был для Шеля всей землёй, отдельной планетой. И мама Пильи ни за что не соглашалась отпустить его чуть дальше, в другое время.

Когда же Шель впервые очутился в сельве, то задохнулся от восторга, как будто ступил на Млечный путь.

Он сразу вспомнил то расписное корыто, в котором его купали младенцем.

Конечно, сельва неизмеримо живее, просторней, непонятней.

Однако между ней и детским корытом точно были какие-то нежные отношения, пролегавшие через душу Шеля.

Те самые, наверное, что объединяют земное и вселенское время, круглое число двадцать и огромные невообразимые величины.

Переплыв озеро Петен-Ица на лёгкой пироге, Шель с Эцнабом обогнули мильпу, где шуршал, охраняя посевы, бог маиса Йум Кааш, похожий на двухметровую ящерицу-игуану с гребнем на спине.