Красный закат в конце июня

Теперь, на зиму, в окно избушки была вставлена рама с промасленным холстом.

У новенького амбара – домика на куриных ножках (чтобы мыши из-под земли не взлезли) – опорные столбики вкруговую были подрублены юбочками вниз.

Вокруг построек шагов на тридцать ни деревца, ни кусточка – голо. Иначе от гнуса житья не будет.

Да и далее от избы во все стороны широкими кривыми просеками – полянки, полянки…

Словно карающая небесная десница прошлась – вырубил себе Синец пространство для жизни, преобразил пуйскую долину согласно собственной воле.

И на том выдохся.

Не спрашивай здоровья, а глянь в лицо. Сонное, одутловатое.

Ещё весной сшил он себе «деревянный тулуп».

Да выходило так, что скрипучее дерево живуче.

64

А лицо возницы – сына его Никифора – светилось как фаянсовая глазурь на закатном солнце. Брови и усы были словно угольком подведены. В глазах молодая нега.

Обличьем парень пошел в мать: по её же словам, чем носовитей, тем красовитей.

Сколько железных отливок произвёл Синец за свой век – и для себя, и на продажу.

А отлить собственную курносую копию из костей и мяса Бог не дал.

…На ухабе Синец застонал, заохал.

– Потерпи, тата. Немного осталось.

– Болят кости, так неча в гости, – перечил Синец.

– Сваты – не гости, а браты.

Справа в лесу осталась Святая роща угорцев и капище с пирамидками камней.

Проехали мимо рядов вешал с осиновыми вениками.

– Тпр-ру, Кукла!

Вытащили из ярма притыку, пустили якутку на подножно-подснежный корм.

65

– Киванок напот![43 - Добрый день.

] – крикнул Никифор.

Полог землянки откинулся. Вышел Кошут в нагольной шубейке, в драных полуспущенных торбасах. Лохматый, на голове словно воронье гнездо. А морщинистое лицо – чисто: от бороды в старости совсем ничего не осталось.

Некоторое время истуканами стояли друг перед другом.

Синец знал: среди угорцев не принято кланяться.

– У вас товар, у нас купец. Или, значит, титек ару – минек вело, – произнес Синец.

За двадцать лет он нахватался угорских слов.

Но ни разу не слыхал, чтобы хоть одно русское вымолвил Кошут. Всё понимал безбородый, а не отзывался.

– Белеп.[44 - Входите.]

Землянка Кошута была раздвоена. В женском прирубе тоже оконце имелось. Там за занавеской слышался сдавленный смех, панический девичий шёпот.

Уселись на шкуры – гости напротив Кошута и его старшего сына Габора.

Синец выставил перед хозяином туес с брагой.

– Кер меги Енех.[45 - Просим Енех замуж.]

У Тутты опали руки.