Красный закат в конце июня

Она заскулила.

Кошут прикрикнул. Отпил краем из туеса. Позвал невесту на показ. Девушка вышла из-за занавески. Потупила взор.

На ней был сарафан на коротких лямках, вышитый по корсету хвостатыми крестиками. Подол оторочен мехом. А на голове – обруч из бересты[46 - Юрка.].

С появлением невесты Никифор солнечно просветлел изнутри. И у старого Синца будто боли в пояснице отпустили.

А вот Кошут с сыном сделались ещё более мрачными.

Обряд был им не по нраву. Сам Кошут, по угорскому обычаю, когда-то выкрал Тутту из родительского гнезда, заплатил за неё выкуп[47 - Кифиз.

Надежда на Габора.

Коли, в противоход, парень женится на Марье – дочери Синца, по славянскому обычаю, то убыток восполнится. Славянка придет в дом угорца не с пустыми руками.

– Те киван?[48 - Ты согласна?] – спросил Кошут.

– Иген[49 - Да.], – тихо молвила девушка.

Послышались сдавленные рыдания.

Это уже Синец тряс плечами и утирал слёзы умиления.

– Хорошая девка! Была Енех – у нас Енькой станет.

66

«Сговорёнку» окурили тлеющими ветками можжевельника. Мать пела-приговаривала:

Вокруг дома вырастала трава.

Кто траву стоптал?

Приходили сваты

Просили приданого.

Оленя рогатого,

Белоногую важенку.

Нам не жаль приданого —

Жаль милую дочь.

(Сайнал кедве ланья.)

Мать накрыла невесту платком, чтобы не сглазили, и толкнула за занавеску.

А потом тем же решительным движением, одним бойцовским замахом пронзила еловым колом тушку зайца и устроила её над углями.

Переговаривалась с Синцом, вела обряд хваления вместо молчаливого супруга.

– Наша Енех сама себе кухлянку сшила[50 - Жабот.].

– Никифор парень рукастый. Зимой лесу наготовил. Срубит отдельное жилище.

– Сама из ровдуги сшила сарафан[51 - Руха.].

– Все песчаные отмели вокруг выкосил. А за лопухом и овсяница пойдёт. За ней пырей. А там и заливной лужок нашим будет. Ходовой он. Этого у Никифора не отнимешь.

– Сеть сплела в шесть локтей[52 - Хат кёнёк.

– Трубу выведет. Молодые по-белому жить станут.

Оба говорили на своём языке, но как-то понимали.

67

На третьем хмельном-бражном круге Синец уже так разлетелся, что начал разбирать степени родства.

Ударил Кошута по плечу, а себя в грудь.

– Сваты!

Ткнул пальцем в Габора, а затем в Никифора.

– Шурин!

– Зябун, – перевела Тутта.

– А наша Марья будет вашей Еньке золовкой.

– Курма, курма! – соглашалась Тутта на свой манер.