Герой своего времени. Книга о Викторе Агееве

Но странно – или, напротив, естественно? – что слабо разбиравшийся в тонкостях бокса Бродский, как никто другой, точно определил суть отличия Агеева от прочих бойцов, как от практически равных ему в общем представлении, так и от более титулованных. И еще более странно, на мой взгляд, что, отметив такую особенность, он ничего в ней родственного себе не почувствовал. Или не захотел почувствовать…

Сам Бродский ввел слова из обыденной жизни и даже сленг в сложнейшую систему стихосложения – всей поглощенной, как сказали бы теперь, приватизированной им мировой культуре он обязательно находил внезапное заземление на вытоптанном прохожими клочке твердой почвы.

А Виктор энергию уличной стихии попытался вдохнуть в свой бокс. Нашел рифмы для немногочисленных, в сущности, боксерских приемов в изысканном обращении к тому, что усвоил в предшествующей боксу дворовой жизни. Эстетизировал, можно сказать, изобретательность, присущую драке, не знающей апробированных приемов.

Бой на ринге не стоит вполне отождествлять с мордобоем, но сравнение с искусной дракой никак его не унижает. Иными словами, драка проникает в бокс, как народная речь в по-настоящему талантливый литературный текст.

Первые же слухи о кулачном искусстве Агеева, которое он проявил за пределами ринга, повергли в шок именно тех, кто запал на образ, созданный им в боксе. Они-то поторопились увидеть в нем отчуждение от всего грубо житейского, связанного с кровью и боем…

Зато элементарное сравнение с матадором в опубликованном в газете стишке под дружеским шаржем сразу полюбилось многим, а оно несло в себе ненужную условность.

Высшего качества работа на территории быка сопряжена с наиболее вероятным риском, который как раз и ценят знатоки, и требует от суперматадора перманентного накопления в себе рефлекторной профессиональной храбрости.

В Агееве, как понимаю я теперь (а тогда только смутно догадывался, никогда ни за что не осуждая его), с молодости существовала потребность в постоянном испытании себя – боевое самоощущение вошло в его кровь рано и надолго. И малейшего внешнего или внутреннего раздражителя – в том числе (или в первую очередь) вызванного пригубленной рюмкой – хватало, чтобы воспитанная и вытренированная им в себе система легко мобилизуемой агрессии приходила в действие.