«Берег дальный». Из зарубежной Пушкинианы

Арапчай! Наша граница! Это стоило Арарата. Я поскакал к реке с чувством неизъяснимым. Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня нечто таинственное, с детских лет путешествия были моею любимою мечтою. Долго вел я потом жизнь кочующую, скитаясь то по югу, то по северу, и никогда еще не вырывался из пределов необъятной России. Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван, я всё еще находился в России».

Но поэзия не знает государственных границ и не останавливает коня на завоеванной территории.

В Болдинской глуши счастливой осенью 1830 года воображение уносит Пушкина в средневековую Германию, в Вену 18-го столетия, в чумной Лондон 1660-х годов, в вечный Мадрид Дон-Гуана. А за окном – «избушек ряд убогий, за ними чернозем, равнины скат отлогий, над ними серых туч густая полоса»…

Тремя годами позже там же, в Болдине, он обрывает стихотворный отрывок «Осень» недописанной строфой-строкой: «Плывет… Куда ж нам плыть?.

.» Корабль Поэзии замер вознесенный на гребень волны: Вдохновение, Творчество обращены в бесконечность.

Но поначалу, в черновой рукописи «Осени» – пробы продолжения. Пушкин намечает географию своих раздумий: «Египет колоссальный», Эллада, Италия (:»тень Везувия»), «скупая Лапландия», «младая Америка», «скалы дикие Шотландии печальной», «Швейцарии ландшафт пирамидальный» (но тут же – Кавказ, Молдавия и… губерния Псковская).

Болдинской осенью 1833-го вместе с «Историей пугачевского бунта» (только что, с высочайшего дозволения, проехал по местам восстания – побывал на Волге, на Урале, в Оренбурге) пишутся две самые петербургские повести – в стихах и в прозе: «Медный всадник» и «Пиковая дама», и тут же поэма «Анджело» на тему драмы Шекспира «Мера за меру» – действие пьесы (соответственно, поэмы) разворачивается «в одном из городов Италии счастливой».

Мечту Пушкина об Италии Анна Андреевна Ахматова назвала «заветнейшей и любимейшей мечтой его жизни».

Стихотворение «Для берегов отчизны дальной» Пушкин пишет опять-таки в деревне.

Последние числа ноября (по-нынешнему уже декабрь), а заветная мечта уносит его в тот дальний край, «где неба своды // Сияют в блеске голубом, // Где тень олив легла на воды»… Одна строка, единственная подробность, – но такой достоверной, такой поэтической Италии, как эта, угаданная воображением Пушкина и запечатленная одной строкой, единственной подробностью, в русской поэзии, кажется, больше и не было.