Пламя веры. Мир Tornscape

Насколько набожен был Хименес де Окунья, а его сожрал его собственный ездовой бык. Все они были сильнее нас с тобой в вере, и все сгинули, гниют теперь в грязи болот того острова. Как бишь его?

– Врата ада, – усмехнулся Урбано, наполняя свой стакан. Очередная бутылка опустела и улетела под стол. Пить бывший сержант алебардщиков всегда умел куда лучше своего друга Санчеса. – Так он назывался. Вот только Диего и Хименес погибли под Сан-Хуаном, а Карлос и Марко сгинули от лихорадки в море, и в море же их и схоронили.

– Да не суть, – отмахнулся, основательно прикладываясь к кружке Санчес, и тут же на столе перед гвардейцами (бывшим и действующим) оказалась ещё пара непочатых бутылок. Принесшая их подавальщица поспешила убраться подальше от стола. Слишком опасные тут звучали разговоры. Этим-то двоим ничего не будет в такой день, а вот ей ещё прилетит строгая епитимья от «брата народа» после исповеди. И ведь после прошлого раза рубцы со спины ещё не до конца сошли. – Гниют они там, на Вратах ада, а мы тут их поминаем.

И где были все ангелы, когда они гибли, друг Урбано? Почему не спасли их.

– Может, потому, – холодно, несмотря на слегка заплетающийся от вина язык, ответил Урбано, – что не были они так уж крепки в вере, как хотели показать.

– Ты говоришь уже, как заправский «калебан», – хохотнул Санчес, хотя веселья в его голосе не было ни на ломанный грош.

– А ты сам подумай, друг Санчес, – произнёс Урбано. – Они постоянно показывали всем свою веру. Карлос молился по поводу и без.

Марко таскал с собой Завет. Диего-пистольер шептал молитву, пока заряжал свои пистолеты, и на amen жал на спусковой крючок. Рыцарь де Окунья был такой же буйный, как его бык, и в гневе то и дело поминал всех ангелов, не взирая на чин. Но верили ли они на самом деле, а, друг Санчес? Может, вера их была меньше кунжутного зёрнышка? И они подкрепляли её всей этой показухой? Потому-то ангелы и глядели в другую сторону, когда Карлос и Марко выплюнули лёгкие от лихорадки в трюме галеона. Потому и не уберегла молитва Диего от трясущихся с перепоя рук. А взбесившийся бык решил сожрать матерящегося рыцаря де Окунью. Вот что я думаю, друг Санчес.

– «Калебаны» и «братья народа» поют то же, – помрачнел Санчес, залпом осушая очередную кружку, и тут же наполняя её снова.

– И ты считаешь они не правы? – поддержал его в винопитии Урбано. – Ты ведь помнишь Железного Эрнана, Санчес? Уж куда бы благочестивее, а? Святее Торкемада Великого, как на словах.