Летоисчисление от Иоанна

Летоисчисление от Иоанна

Алексей Викторович Иванов

«Роман “Летоисчисление от Иоанна” написан по начальному варианту сценария фильма “Царь” (режиссер Павел Лунгин). Это рассказ об острейшем моменте русской истории: о противостоянии царя Ивана Грозного и митрополита Филиппа. Это время разгула опричнины, время лютых пыток и казней. Царь призывает в Москву друга детства, игумена Соловецкого монастыря Филиппа. Став митрополитом, Филипп видит свой долг в том, чтобы заступиться за жертв бесчинств, творимых по указке царя его приспешниками.

…У нас с Павлом Лунгиным несколько разные митрополиты. Для него Филипп – это идеальный человек эпохи Возрождения, а для меня – обычный, даже мужиковатый. Мой вариант – в книге, его – в фильме» (Алексей Иванов).

Алексей Иванов

Летоисчисление от Иоанна

Господь является только во зле. Добра-то народ не видит. Как же идти за Господом, если он прозрачен, словно ветер в поле? За тучами иди, в мороке грозы, куда молнии укажут.

Если надо спасать людей от гибели, добрый Господь надевает одежды зла. Ибо Гневный Ангел уже опрокинул свою чашу, и время вытекло до капли: исчисление лет подходит к итогу.

В подвальной каморе дворца монах читал о Конце Света. Огромная, разбухшая книга лежала на костлявых коленях. На страницах, захватанных грязными пальцами, из-под пятен вылезали алые и золотые кружева богатых рисунков и цветущих буквиц.

– И я услышал одно из четырёх животных, говорящее громовым голосом: иди и смотри! Я взглянул, и вот конь белый, и на нём всадник, имеющий лук, и дан был ему венец…

Монах сидел на скамейке, близоруко сгибаясь над листом.

Потрескивала сосновая лучина, зажатая в клюве железного светца. Промасленный холст, затягивающий маленькое окошко, дрожал под толчками позёмки, что мела на дворе.

– И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нём дан большой меч…

Драная ряса монаха была закапана воском.

Книга прикрывала прорехи, протёртые коленями на долгих истовых молебнах.

– И вот конь вороной, и на нём всадник, имеющий меру в руке своей…

По стенам полутёмной каморы громоздился всякий дворцовый хлам. Углы толсто заросли изморозью. Плахи близкого потолка, будто седой щетиной, обметало инеем, по которому вслед за пляской огонька на острие лучины волнами пробегало мерцание. Дверь каморы монах подпёр большой лавкой, чтобы никто не вошёл.