Волки Дикого поля

Раненых безбожно дорезали победившие и раздевали донага. Разве так поступают люди добрые? И где конец зверству людей друг над другом? И где окончание диким распрям?..»

…Летописец Успенского монастыря Макарий с утра маялся головной болью.

Проохав до обеда, поел чуток пареной репы безо всякого аппетита, а затем стал помогать собратьям-чернецам выскрести трапезную, надеясь, что голова уймётся, отвлекаясь от мыслей. Ан не тут-то было: болью, кажется, стал заполняться весь внешний мир.

Надрывно гудел колокол, разрывая череп изнутри, ему вторили малые и средние колокола: динь-дон, динь-дон, давя на барабанные перепонки; а в глазах стали прыгать небольшие чертенята.

«Изыди! – боялся Макарий. – Изыди прочь, вражий сын!»

И крестился многократно. Однако понимал, что крестного знамения недостаточно…

Чертенята отступили только после того, как Макарий с трудом приволокся к иконе Спасителя в главном соборе, свалился перед ней на колени и челом стал трескаться о кирпичные плитки пола.

«Охти мне, грешному, охти мне, окаянному! – трепыхался Макарий всем своим тщедушным телом. – Согрешил, оскоромился, блудяга, запахом жирным в постный день! Прости меня, Господи!»

Обращаясь душой и сердцем к Создателю всего сущего на земле, непрестанно чтя молитвы, через некоторое время почувствовал, что колокола литые в его пустой голове звякать немилосердно постепенно прекращают.

Ободрённый, прочёл ещё несколько раз «Отче наш», прислушался к совсем утихающим толчкам боли в затылке, лишь потом поплёлся в келью, многократно с надеждой оборачиваясь на икону Спасителя.

– В истинной вере спасение православного! – со значением подняв указательный палец вверх, прошептал Макарий. – Что нам ваши знахари? Изыди, антихристово племя, язычники окаянные! Спасение даёт лишь Всевышний.

В келье его ждали свитки, листы пергамента и писало, которым он володел, как добрый княжеский дружинник мечом и копьём.

Холодно. Сыро. Лампадка пред иконкой Богородицы едва теплится.

Макарий несколько раз перекрестился, переламываясь в глубоком поклоне.

Присел на скамью и вдруг услышал тишайшее шевеление высохших берёзовых веток, коими подметал пол в келье.

– А, это ты, Миша, – позвал серую мышку. – Выходи, не боись… Я припас крошек тебе хлебных, охти они и скусные!

Вынул кусочек холста, развернул, вытряхнул на ладонь содержимое.