Русский бунт. Начало

– Кого епархия указала, того и буду!

– Нет! Катьку запрещаю поминать! Грех на ней великий. Покушалась на жизнь мужа свово.

Казачки одобрительно закивали. Михаил оглянулся, помрачнел. Посмотрел вопросительно на паству.

Я решил не дожимать его. Мало ли… Ссориться с духовными властями – себе дороже.

– Иди с богом, вечером буду в храме.

Поп уходит, а на крыльцо поднимаются полковники. Подуров встает справа, Мясников слева. Лысов с Чумаковым встают позади. Появляются и башкирский старшина Юлай Азналин с киргиз-кайсацким ханом Нур-Али.

Салавата Юлаева не вижу, зато вспоминаю о Татьяне Григорьевне Харловой.

– Чика, скачи в лагерь, привези вдову майора с братом… – подавая руку для нового поцелуя, я разыскиваю взглядом Зарубина. – Только не сразу. Через пару часов.

– Так нет у меня часов-то… – удивляется полковник. – Как расчесть время? Может, к обедне? Когда прозвонят?

– А вот тебе, царь-батюшка, золотые часики… – сквозь толпу подходит Максим Шигаев с широкой улыбкой. – От всего нашего обчества дар.

Подает мне золотые часы-луковицу на цепочке. Откидывает крышку, играет простенькая мелодия. Дорогая штучка. И наверняка украденная при захвате города.

– Что с боя взято – то свято, – понимает мои сомнения полковник.

– Добре, – я иду на сделку с совестью, передаю часы Чике, и тот вскакивает на коня. Очередь горожан тем временем не уменьшается, народ на площади прибывает.

Наконец Хлопуша выводит губернатора. Высокого пожилого мужчину с гордым лицом, в старомодном парике, испачканном кровью.

На лбу у Рейнсдорпа повязка, мужчина прихрамывает. Руки у него связаны спереди уздечкой, глаза бешеные. Губернатор ругается, мешая немецкие слова и русские.

– Думкопф![3 - Осел! (нем.)]Сей же час отпусти! Аркебузирую! Варвары, der Habenichts…[4 - Голодранец.]

– Иван Андреевич! – я и не думаю вставать со ступеней. – Ну зачем же так? Оконфузились? Сдали город? Имейте честь держаться достойно…

Теперь уже в мой адрес летит порция ругательств. Опять мешая слова, Рейнсдорп кричит, что я заклейменный вор Емелька Пугачев.

О чем ему давно известно.

Тут губернатор подставляется.

– Господа, полковники, честной люд! Вы видите на моем лице клейма? – тут я уже привстаю, оборачиваюсь к горожанам. Слышу выкрики «нет», «не видим».

– А слышали, как меня признал отец Михаил?

– Да!!

Народ волнуется, принятие присяги остановилось.

– Это ты, немец, вор! – я обличающе указываю пальцем на дергающегося в руках Хлопуши губернатора.