Пути Голгофы

Он подтолкнул Натаниеля к камню, и тот сел, повинуясь легкому нажатию руки на плечо. Ешуа осторожно снял грязную повязку и внимательно осмотрел открытую рану. Порез, хоть и глубокий, не проходил через артерию. Его края были покрыты толстым слоем черной, ссохшейся крови. Ешуа достал из своего мешка кожаный сосуд с водой, смочил ею чистую тряпку и стал промывать рану. Раненый не морщился и не протестовал, как будто не испытывал никакой боли. Он с любопытством наблюдал, как рана становилась чистой снаружи и внутри, и вновь закровоточила.

Ешуа достал из мешка листья каких-то растений, закрыл ими пораженное место, потом вытащил матерчатую ленту и тщательно замотал рану.

– Старайся не напрягать эту руку по крайней мере пять дней, – посоветовал он. – Нужно, чтобы рана затянулась, срослась. Вот тебе немного листьев – заменишь старые при перевязке, но промой ее перед этим.

Ешуа перекинул мешок через плечо и зашагал по узкой, пыльной улочке прочь от синагоги, не обращая внимания на повстанцев, торопливо несущих из домов захваченное.

В конце улицы вопли уже смолкли. В проемах распахнутых ворот можно было видеть суетившихся, расстроенных хозяев. Во втором доме с конца – он был один из самых маленьких – калитка была полуоткрыта. Там стояла она.

– Зайди к нам, рэбэ, – пригласила женщина, отступая на шаг и пропуская его.

– Как тебя зовут? – спросил Ешуа, переступая порог и оглядывая тесный двор. На земле в беспорядке была разбросана солома; ослик что-то равнодушно жевал в углу; каменная ступа для молотьбы зерна, со сколами по краям, торчала как могильный памятник на грубо сколоченной деревянной подставке.

Пахло навозом, нагретым сеном и свежевыпеченным хлебом. Рой назойливых, кусачих мух раздражающе жужжал над самым ухом.

– Мирьям, – представилась она. На вид не более девятнадцати лет, вела она себя чересчур смело для незамужней иудейской девушки. – Присядь, рэбэ Ешуа.

– Откуда ты знаешь мое имя? – удивился он, примостившись на краю лавки.

– Я тебя видела в прошлом году в Магдале, когда ты говорил у синагоги. Мы там жили раньше. Нам было тяжело тогда. Отец мой заболел проказой и его выгнали из города. Братья разбрелись кто-куда за заработками. А тут смерть унесла брата моей матери и всю его семью, вот мы и переехали сюда, в его дом.

Мирьям присела на другой конец лавки, поправила каменную заколку в волосах и улыбнулась. Из глаз ее заструились лучи беззаботной, юношеской радости.