Баллада о солдате (сборник)

– Ничего, разойдется, – успокоил Колька и по-хозяйски приказал Насте: – Ты на стол собери, поскорей.

– Было бы чего собирать, собрала бы, – дернула плечом девчонка.

– Из дому принеси. У вас много.

Настя побежала через дорогу к себе, на соломинскую половину деревни.

Родион и Колька зашли в дом.

Родион уселся на лавку, привалился к стене, обвел воспаленными от бессонницы глазами избу.

В избе было, как говорится, шаром покати: большой рубленный из плах стол, деревянные лавки, печь и кровать, тоже самодельная, застланная звериными шкурами.

На столе стоял пустой штоф и миска с остатками моченой брусники. Разное небогатое барахлишко висело на огромных рогах изюбрей, прибитых по стенам. Над кроватью висело ружье. В углу – одна-единственная потемневшая икона.

– Сейчас Настька поесть принесет… – ободряюще сказан Колька, – у Соломиных бога-атая еда.

– А мать где?

– Утонула в речке на Пасху…

Родион помолчал.

– А отец?

– В тайге. Непутевый он – дорогу рубит.

– Какую дорогу?

– Дорогу… – Колька кивнул на пустой штоф: – Как выпьет – в тайгу уходит, дорогу рубить.

– Куда дорогу-то?

– На звезду ведет.

Родион подумал, помолчал, сказал решительно:

– Это хорошо.

Колька вздохнул:

– Да чего хорошего-то? Непутевый он. Был самый лучший охотник, а теперь все позабросил – одна дорога у него на уме!.. Мы, Устюжанины, такие: чего в башку втемяшится – колом не вышибешь! Вечный дед говорит: Устюжанины – чертово семя!

– Какой вечный дед?

– Вечный… На заимке живет с медведем.

– Почему вечный?

– Живет… Всегда.

Дверь открылась, вошла Настя с миской, закутанной полотенцем. Поставила перед Родионом горячие пельмени. Сама чинно уселась на лавку. Родион жадно проглотил горячий пельмень.

– А где остальные-то людишки? Никого не видать.

– Свалились все, – спокойно пояснил Колька. – Две недели пили. Поп приехал. У нас поп раз в три года приезжает. По зиме. В другое время не добраться. Вот и пьют: кому крестить, кому отпевать, кому свадьбу играть.

Родион рассмеялся:

– Значит, всех чохом?

– Ага.

Родион решительно отодвинул миску.

– Больше нельзя. Пять дён не ел.

Он широко зевнул.

– Вон кровать, ложись, спи.

Родион свалился на кровать. Колька набросил на него шкуру, укрыл с головой.

В избу, торопясь, вошли двое: средних лет хант и красивая хантийка лет шестнадцати, в расшитой шубке.

Инородец просеменил к кровати и бухнулся перед ней на колени.