Литовский узник. Из воспоминаний родственников

– Щас, щас, милая, – Марья заспешила к корове, поднесла к ее черному шершавому носу корку хлеба, погладила ее широкий лоб, под ушами, шею, легонько, нежно хлопнула по спине: «Ну, пошла!»

Выпустив ее и закрыв ворота, она остановилась у калитки, наблюдая, как мимо в дорожной пыли с мычанием, блеянием шумно проходило стадо. Следом шел пастух Алексей – высокий худощавый парень с кирпичным от загара лицом, белыми выгоревшими волосами, торчавшими из-под старой фуражки во все стороны. Кнутовище лежало на плече, а волосяной конец длинного хлыста змеей вился в дорожной пыли.

– Тетке Мане мое почтение, – сказал он весело, махнув рукой возле уха.

– Здравствуй, Лешенька, уж и дудеть выучился. Слышу – дудит, вот, думаю, молодец.

– А что делать, приходится, – он кивнул на коров, – без дудки не собрать, любят музыку.

– Ну, доброго тебе пути. Куда приходить сегодня?

– К Четвертому ручью.

Марья прибралась в избе, прошла в огород.

Солнце стояло уже высоко в безоблачном небе, только по краям появлялись и исчезали белые тучки-барашки.

Деревня давно проснулась, обретала свою привычную, размеренную жизнь. С окрестных полей доносились голоса, храпы, ржание лошадей, тарахтение эмтээсовской техники. Дети постарше помогали в домашнем хозяйстве, а детвора высыпала на улицу, разбегаясь кто куда. Кто, усевшись на берегу реки в тени крутого оврага, дергал окуньков, плотвичек; кто, бродя по мелководью, искал раков, колол вилками мелкую рыбешку под камнями; кто со свистом, гиканьем, мелькая голыми пятками, летал на самокате или верхом на палке.

«Устоялась погода, вовремя, – подумала Марья, – надо теперь солнышка, надо».

Выполов гряду моркови и собираясь начать другую, она встала, распрямляясь в занемевшей пояснице, огляделась по сторонам – на другой стороне дороги, за кустами густых акаций, прятались мальчишки.

– Щас посмотрим, опять кланяться будет.

Из-за реки донеслось громкое хрипловатое пение, больше похожее на протяжные крики:

Помню, помню, помню я,

Как мать меня любила,

И не раз, и не два

Сыну говорила.

Голос смолк, снова появился, ближе и сильней, и опять с тем же началом:

– Помню, помню, помню я…

«О господи, уже успел, хоть спрятаться, не отстанет, поди», – Марья заспешила в избу, села у окна, задернула занавески.